Мороз медленно перевернул фотографию и положил ее на стол.
Старая черно-белая фотография была чуть выцветшей. На ней стояли мужчина и женщина, молодые, счастливые, в простой одежде. Мужчина держал на руках младенца, закутанного в светлое одеяло. На одеяле, у самого края, виднелась маленькая темная точка — булавка. Женщина смотрела не в объектив, а на ребенка. В ее лице было что-то знакомое.
Мария наклонилась ближе. Сердце ударило так сильно, что стало больно.
У женщины были ее глаза.
Не просто похожие — те же. Разрез, темная радужка, чуть опущенные внешние уголки. Мария много раз пыталась представить лицо матери, но воображение всегда рисовало что-то расплывчатое. А теперь мать лежала перед ней на столе — живая в этой старой фотографии, с усталым нежным взглядом.
— Это… — Мария не смогла договорить.
— Анна Литвин, — сказал Мороз тихо. — И Александр Литвин. Ваши родители.
Елена Викторовна медленно поднялась. Лицо ее стало странным — не злым, не торжествующим, а пустым.
— Нет, — сказала она.
Виктор Андреевич закрыл глаза.
Мария оторвалась от фотографии.
— Почему вы говорите «нет»?
Елена Викторовна не слышала. Она смотрела на снимок так, будто из него поднялся мертвец и назвал ее по имени.
— Нет, — повторила она. — Этого не может быть.
Мороз достал второй снимок. На нем были те же Анна и Александр, но рядом с ними стояла совсем молодая Елена Викторовна. Волосы длиннее, лицо мягче, улыбка не такая выученная. Она держала Анну под руку.
— Это фотография из семейного архива Литвиных, — сказал Мороз. — На обороте подпись: «Аня, Саша и Лена. Весна».
Павел медленно повернулся к матери.
— Ты их знала?
Елена Викторовна сделала шаг назад. Ее губы зашевелились, но звука не было.
— Лена, — Виктор Андреевич поднялся. — Сядь.
— Нет… — Она схватилась за спинку кресла. — Я не знала… я думала…
Лицо ее побелело до серого. Глаза закатились, пальцы соскользнули со спинки кресла, и она рухнула на ковер.
Павел бросился к ней первым.
— Мама!
Виктор Андреевич опустился рядом, дрожащими руками пытаясь расстегнуть ей ворот платья. Мария стояла в оцепенении. Еще минуту назад эта женщина собиралась выставить ее с позором, а теперь лежала без сознания у ее ног, маленькая, беспомощная, с потекшей по виску прядью волос.
— Вызовите скорую, — резко сказал Мороз.
Мария достала телефон. Пальцы не попадали по цифрам. Когда диспетчер ответила, она услышала собственный голос — чужой, хриплый, но удивительно собранный. Адрес. Женщина без сознания. Дышит. Возраст.
Потом были десять минут, которые растянулись на час. Павел держал мать за руку. Виктор Андреевич сидел на полу, будто постаревший сразу на десять лет. Мороз молча собрал фотографии, но одну — ту, где были Анна и Александр с младенцем, — оставил на столе.
Мария смотрела на нее и не могла понять, что чувствует. Радость? Ужас? Злость? Боль?
Мать была реальной. Отец был реальным. У них были имена. Они держали ее на руках. Значит, она не появилась из пустоты, не была ошибкой, случайной ношей, от которой поспешили избавиться. Ее любили. На снимке это было видно так ясно, что от этой ясности хотелось плакать.
Скорая приехала быстро. Фельдшер, женщина с усталым лицом и грубыми добрыми руками, измерила давление, посветила в глаза, спросила про хронические болезни. Елена Викторовна пришла в себя, но говорить не могла. Только смотрела на потолок, часто моргая.
— Нервный обморок, давление скачет, — сказала фельдшер. — В больницу желательно. Стресс был?
Никто не ответил.
— Ясно, — она вздохнула. — У нас все без стресса падают, конечно.
Елену Викторовну увезли. Виктор Андреевич поехал с ней. Павел остался в квартире, потому что мать, уже на носилках, вдруг крепко схватила его за руку и прошептала:
— Не оставляй Машу одну.
Это были первые слова за вечер.
Когда дверь закрылась, в квартире стало пусто. Мороз стоял у стола.
— Мне нужно договорить, — сказал он.
Павел резко обернулся.
— Сейчас?
