Она хотела выбросить вырезку, но в последний момент передумала.
Не из сентиментальности и не из желания хранить прошлое рядом. Просто это тоже было частью её пути. Если вырвать из памяти все тяжёлые страницы, можно забыть, какой ценой достались светлые. Оксана сложила бумагу и убрала в небольшую шкатулку, где лежали старые фотографии, несколько писем и открытка Мирослава с той первой корзины фруктов и орхидей.
Вечером она показала вырезку мужу. Мирослав прочитал, ничего не сказал сразу, потом вернул ей лист.
— Кажется, это было очень давно.
— Иногда мне кажется, что не со мной.
— А иногда?
— А иногда я помню всё слишком ясно.
Он обнял её со спины. За окном медленно садилось солнце, тёплый свет ложился на пол и на край письменного стола. Оксана прислонилась к нему и закрыла глаза.
— Ты тогда была смелой, — сказал Мирослав.
— Я была напуганной.
— Смелость не отменяет страх. Она просто не даёт ему решать за тебя.
Оксана улыбнулась. Ей нравилось, что он не обесценивал её страх, не называл прошлое пустяком. Он умел видеть и силу, и рану одновременно.
Через несколько дней на рабочий телефон Оксаны позвонила незнакомая женщина. Голос был официальный, но осторожный.
— Оксана Юрьевна? Вас беспокоят из городской больницы. К нам поступила Валентина Петровна Кравчук.
Оксана встала из-за стола.
— Что с ней?
— Тяжёлое состояние после инсульта. Она сейчас в реанимации. В моменты, когда приходила в сознание, несколько раз называла ваше имя. Мы нашли ваш номер в её записной книжке.
— А Артём?
— С ним пока не удалось связаться. Телефон недоступен.
Оксана положила трубку и осталась стоять посреди кабинета. За дверью слышались голоса продавщиц, кто-то смеялся в зале, покупательница просила другой размер. Жизнь шла, как обычно, но внутри всё остановилось.
Валентина Петровна. Женщина, которая унижала её, давила, подталкивала сына к жадности, требовала, судила, обесценивала. И теперь эта же женщина лежала в больнице и звала её.
Оксана позвонила Мирославу.
— Я не знаю, что делать, — сказала она после короткого объяснения. — Честно. Я не хочу ехать. И в то же время не могу не ехать.
— Я поеду с тобой, — ответил он.
— Ты не обязан.
— Я знаю. Но хочу быть рядом.
В больнице их встретил врач. Он говорил тихо, без лишней надежды. Состояние тяжёлое, прогноз осторожный, сознание спутанное. Да, пациентка действительно несколько раз произнесла имя Оксаны.
В палате реанимации было холодно от белого света и приборов. Валентина Петровна лежала совсем маленькая под больничным одеялом. От прежней властности не осталось ничего. Ни прямой спины, ни оценивающего взгляда, ни привычного движения подбородком. Только старое, измученное лицо и тонкая рука на простыне.
Оксана подошла ближе. Ей казалось, что между ними должно подняться всё прошлое: голубое платье, туфли, крики в магазине, давление, суд. Но в этот момент прошлое почему-то стало тихим. Перед ней была не враг, не свекровь, не женщина, которая пыталась отнять у неё жизнь. Перед ней была больная пожилая женщина на краю последней границы.
Оксана осторожно взяла её за руку.
— Валентина Петровна. Это я. Оксана.
Веки женщины дрогнули. Она открыла глаза не сразу, с трудом, будто поднимала тяжёлую завесу. Взгляд был мутный, расфокусированный, но на секунду в нём мелькнуло узнавание.
— Про… сти…
Слово вышло почти беззвучным. По морщинистой щеке медленно скатилась слеза.
Оксана почувствовала, как горло сжимается. Она столько раз представляла, что сказала бы этой женщине при встрече. Резко, справедливо, холодно. Но сейчас все заготовленные слова оказались ненужными.
— Я вас прощаю, — сказала она тихо.
Валентина Петровна едва заметно улыбнулась. Пальцы в руке Оксаны чуть дрогнули, потом ослабли. Она снова закрыла глаза.
Через несколько часов её не стало…
