— Не звоните! — в ее голосе вдруг прорезалась сила, сухая и отчаянная. — Не смейте! Вы не знаете, какой он. Он Лизу заберет. Он мою Олю довел, теперь за внучку взялся. Умоляю вас…
Марина подошла ближе, наклонилась, прикрыла женщину простыней и сказала уже совсем другим голосом:
— Я не оставлю вас с этим одну. Слышите? Не оставлю.
Но Анна только отвернулась к стене и заплакала беззвучно, как плачут старые люди, которым уже стыдно даже за собственные слезы.
Все началось, как потом много раз прокручивала в памяти Анна, с обычного четвергового утра.
Она проснулась в пять сорок, хотя будильник на стареньком кнопочном телефоне стоял на шесть. В комнате было темно, только из кухни тянулась узкая полоска света: Лиза опять оставила включенным ночник у раковины. Девочке было двенадцать, но она все еще боялась полной темноты. Анна не ругала ее за это. После смерти матери ребенок стал вздрагивать от каждого скрипа.
Анна посидела на краю дивана, потерла колени. Суставы ныли к дождю. На стуле возле окна лежала аккуратно сложенная кофта Ольги — темно-синяя, с маленькой дырочкой на локте. Анна уже второй месяц собиралась убрать ее в шкаф, но каждый раз рука не поднималась.
— Мам, я потом заштопаю, — будто снова слышался голос дочери. — Только не выбрасывай, ладно?
Ольга умерла в начале зимы. Официально — от сердечного приступа. Быстро, дома, ночью. Так сказал Сергей, ее муж. Он сам вызвал скорую, сам плакал у двери, сам потом ходил с красными глазами и всем говорил, что не представляет, как теперь жить. Соседки жалели его, вздыхали: молодой еще, один с ребенком. Анна тогда сидела на кухне, держала Лизу на коленях, хотя та была уже почти с нее ростом, и чувствовала, что внутри у нее все выгорело.
Но с того дня в квартире изменилось не только количество людей. Из нее будто вынесли воздух.
Сергей остался жить у них “пока решит вопрос с работой и документами”. Квартира была Аннина, еще от покойного мужа Виктора, но Ольга с Лизой жили здесь последние годы. Сергей то исчезал на несколько дней, то возвращался поздно, пахнущий табаком и чужими духами. Когда Ольга была жива, они часто ссорились, но при Анне он умел улыбаться.
— Мамаша, вы не вмешивайтесь, — говорил он тогда вроде бы шутя. — Муж с женой сами разберутся.
После похорон он перестал шутить.
В тот четверг Анна заварила чай, достала из хлебницы черствый батон, включила маленькую плитку. На кухне было тесно: холодильник гудел так громко, будто жаловался на старость, на подоконнике в банке стояли засохшие ветки укропа, батарея щелкала. Лиза вышла из комнаты в школьной рубашке, с растрепанной косой и опухшими после сна глазами.
— Баб, у меня сегодня контрольная, — сказала она, садясь за стол. — Я ничего не помню.
— Помнишь, — Анна поставила перед ней кружку. — Ты вчера два часа повторяла. Сахар будешь?
— Пол-ложки.
Анна улыбнулась. Ольга тоже всегда говорила “пол-ложки”, а потом незаметно досыпала еще.
Дверь в большую комнату хлопнула. Сергей вышел в майке и спортивных штанах, небритый, злой. Он не любил утро. Особенно когда на кухне уже кто-то был.
— Опять чайник свистит на всю квартиру, — буркнул он.
— Он не свистит, — тихо сказала Анна. — Я выключила.
Сергей взял со стола Лизин бутерброд и откусил почти половину.
Девочка опустила глаза.
— Пап, это мой.
— Твой, мой… — он усмехнулся. — Все тут у вас “мое”. Квартира бабкина, пенсия бабкина, а я как квартирант, да?
