— Где Черненко сейчас? — спросил Ткаченко.
Бондаренко поднял глаза.
— Не знаю. В отделении он не ночует. У него дом за городом. Но если понял, что все рухнуло, может попытаться уйти.
Ткаченко сразу взял телефон.
— Группа на адрес Черненко. Задержание немедленно. Может быть вооружен. Проверить транспорт, выезды, вокзалы, аэропорты.
Ожидание растянулось почти на сорок минут. За это время эксперты продолжали печатать списки, сверять номера дел, вскрывать архивы, поднимать журналы дежурств. Каждая новая папка открывала еще один слой той же грязи. Мирослава пила третью чашку крепкого кофе и чувствовала, как усталость снова накрывает тело, но сознание держалось на злости.
Сообщение пришло короткое: дома Черненко нет. Соседи видели, как он уехал на такси с большой сумкой два часа назад.
— Побежал, — сказал Левченко.
— Недалеко, — ответил Ткаченко и снова набрал номер. — Ориентировка на Мирона Даниловича Черненко. Все транспортные узлы. Проверять паспорта, багаж, наличные. Задержать при обнаружении.
Рассвет медленно расползался по мутным окнам кабинета. Ночь, казалось, не хотела уходить из этого здания. В коридорах звучали шаги, хлопали двери, кто-то диктовал протокол, кто-то требовал независимых свидетелей, кто-то из задержанных пытался оправдываться, но слова их уже ничего не меняли.
Через два часа зазвонил телефон Ткаченко. Он слушал молча, только однажды коротко кивнул.
— Везите сюда. Да, изъять все.
Он положил аппарат на стол.
— Черненко взяли в крупном аэропорту. Пытался улететь за границу. При нем чемодан с наличными — несколько миллионов.
Мирослава долго смотрела в окно, где небо из черного становилось серым.
— Взяли, — тихо сказала она.
Следующие часы прошли в непрерывных задержаниях. Савенко нашли в комнате отдыха — он пытался уничтожить телефон. Еще несколько инспекторов дорожной полиции были задержаны на постах и дома. Гнатюк сначала уверял, что действовал строго по закону, потом замолчал, когда ему показали переписку. Литвин перестал кричать и требовать адвоката, когда понял, что записи камер, документы и показания сходятся в одну линию.
К полудню в отделении уже не осталось прежних хозяев. Их выводили по одному, в наручниках, мимо тех самых стен, возле которых они годами ломали чужую уверенность. Мирослава смотрела на это без торжества. Победа была слишком тяжелой, чтобы радоваться.
Один из экспертов подошел к Ткаченко с пачкой распечаток.
— В компьютере Гнатюка найден список сфабрикованных дел за последние три года. Есть пометки по приговорам. Пятнадцать человек сейчас отбывают реальные сроки.
Кабинет будто выдохнул и замер.
— Пятнадцать, — повторила Мирослава.
Она представила ворота исправительных учреждений, чужие руки на решетке, семьи, которые годами ждали правды. Пятнадцать жизней, не просто испорченных — отнятых кусок за куском.
— Все дела пересмотрят, — сказал Ткаченко. — Быстро. Материалы уже уходят в центральное управление.
— Быстро для них все равно поздно, — ответила Мирослава.
— Поздно, — согласился он. — Но теперь это хотя бы началось.
За окнами окончательно рассвело. Серое здание отделения, которое ночью казалось крепостью беззакония, теперь выглядело жалким и потрепанным. Снаружи стояли люди: освобожденные задержанные, родственники, журналисты, успевшие что-то узнать, соседи, просто любопытные. Они смотрели, как из дверей выводят тех, кто еще вчера решал чужие судьбы одним кивком.
Мирослава наконец позволила медикам отвезти ее в больницу для осмотра. Перед тем как выйти, она задержалась в коридоре возле камеры, где сидела ночью. Дверь была открыта. Внутри пусто. На бетонном полу остались темные следы от ее крови возле трубы.
Она коснулась повязки на запястье и подумала о тех, кто не дождался своего кода 7, у кого не было командира, группы и навыков. Ради них все это и должно было идти дальше. Не до задержаний. До приговоров. До освобождений. До имен, восстановленных в правах…
