С наступлением темноты большой город сбрасывал с себя дневную маску усталого, голодного места и превращался в зверинец. Днём люди стояли в очередях, ругались из-за серых тушек на прилавках, таскали домой сетки с пустыми бутылками и делали вид, что всё ещё держатся. Ночью просыпались другие хозяева: те, у кого были связи, охрана, закрытые номера на машинах и привычка брать всё, что понравится.
Назар снял форму с наградами и надел старую отцовскую куртку. Под плотной тканью, у самого живота, лежал нож. Каждое движение отзывалось внутри пустым звоном. Он не чувствовал усталости, не чувствовал голода, не думал о похоронах. У него была только одна ниточка — белый дорогой седан с закрытыми номерами. В этом городе такая машина значила больше, чем документ. Она была пропуском в неприкосновенность.
К полуночи Назар вышел к центральной гостинице, где под неоновой вывеской толпились ночные девицы, перекупщики, водители без лицензии и охрана с бычьими шеями. Здесь знали всё: кто приехал из провинции с чемоданом денег, кто вывез за границу меха, кто привёз запрещённые кассеты, кто катался с золотыми мальчиками до утра и возвращался уже не прежним.
У капота старого таксомотора курили трое водителей. Самый крупный, широколицый, в кепке с плоским верхом, первым заметил Назара и усмехнулся.
— Потерялся, служивый? Тут тебе пайки не выдают.
Назар подошёл ближе.
— Белый седан с закрытыми номерами. Четверо молодых. Один здоровый, один с деньгами, один таскает камеру, четвёртый в очках. Кто они?
Водитель сплюнул.
— Не знаю я никаких…
Он не договорил. Движение Назара было коротким, почти незаметным. Через секунду здоровяк лежал грудью на капоте, а холодное лезвие касалось кожи у него под подбородком. Двое остальных замерли. Один хотел схватиться за монтировку, но передумал, встретившись с глазами Назара.
— Я спрашиваю один раз, — сказал Назар. — Потом начинаю считать пальцы.
Водитель сглотнул. Грубость мгновенно сошла с его лица, оставив только потный страх.
— Это стая, — прохрипел он. — Имена не все знаю. Клички ходят. Бугай, Казначей, Режиссёр… и ещё один, тихий такой, в очках. Его Мозгом зовут. Не лезь, мужик. У них папаши такие, что тебя в подвале сотрут, а потом ещё справку выпишут, что сам виноват.
— Где их искать?
— Всех сразу не найдёшь. Они то по клубам, то по закрытым квартирам. Но Бугай крутится в спортзале клуба «Арена». По ночам железо тягает. Здоровенный, как шкаф. А если хочешь знать больше, найди Оксану у гостиницы возле выставочного центра. Они её месяц назад катали. Живая вернулась, но после них живая — это не значит целая.
Назар убрал нож. Водитель сполз с капота, хватаясь за горло, будто лезвие всё ещё было там.
Оксана пряталась в тени служебного входа другой гостиницы. Ей было восемнадцать или чуть больше, но глаза у неё были глазами старухи, которая слишком рано всё поняла. Дешёвая косметика лежала пятнами, не скрывая синяков у скулы. Она курила дрожащими пальцами и смотрела на каждого прохожего так, будто ждала удара.
Когда Назар спросил о белой машине, девушка вжалась спиной в кирпичную стену и закрыла голову руками.
— Не надо… Они вернулись?
— Я не с ними, — сказал он и опустился на корточки, чтобы не нависать над ней. — Они убили мою сестру.
Оксана медленно раскрыла пальцы. В её взгляде была не жалость — узнавание.
— Твою сестру? Молоденькую? Чистую?
Назар достал из кармана шоколадку из дорожного пайка. Он вёз её Марте, на всякий случай, чтобы сестра смеялась над его солдатской заботливостью. Теперь шоколад лег в ладонь Оксаны. Девушка смотрела на него так, будто ей протянули не сладость, а доказательство, что мир ещё не весь сгнил.
— Они любят таких, — прошептала она. — Непуганых. С глазами, в которых ещё есть надежда. Я была у них игрушкой. Бугай… Его зовут Данило Харченко. Он работает охранником в «Арене», хотя работа ему не нужна. Он приходит туда, чтобы любоваться собой. Ему нравится, когда люди боятся. Он ломал мне пальцы, потому что я отказалась ползти перед ним.
Она вытянула руку. Два пальца были кривыми, сросшимися неправильно. Назар посмотрел на них, и его лицо не изменилось, но воздух вокруг будто стал холоднее.
— Ему не нужно даже желание, — сказала Оксана. — Ему нужна власть. Он говорил, что мы пыль. Что нас можно стряхнуть с ботинка. А тот, в очках… Мирон Бойко. Он сидел рядом и что-то записывал. Не смеялся, не пил. Просто смотрел. Как будто опыт ставил.
— А Казначей?
— Марко Савчук. У его отца всё схвачено в крупном финансовом учреждении. Деньги, рестораны, охрана. Он думает, что любую можно купить. А если не купил — сломать. Режиссёра зовут Святослав Вороненко. Таскает камеру, снимает всё как кино. Сам почти не трогает, зато потом пересматривает.
Она говорила всё быстрее, словно боялась, что смелость закончится раньше слов.
— Не ходи к ним, — вдруг сказала Оксана. — Они не простые. Они страшные не потому, что сильные, а потому что никто им никогда не говорил «нельзя».
Назар вынул из внутреннего кармана все деньги, которые привёз с войны, и вложил ей в ладонь.
— Уезжай. Прямо сейчас. В любой район, к любым родственникам, в любой город. Главное — исчезни с их дороги.
— А ты?
Он посмотрел туда, где за крышами светились вывески ночного города.
— А я пойду туда, где они привыкли чувствовать себя хозяевами.
Теперь у него было первое имя: Данило Харченко, Бугай. Мышцы стаи. Тот, кто держал, ломал, давил, наслаждался физической властью. В службе Назара учили: прежде чем уничтожить укрепление, нужно снять его внешнюю охрану. Бугай был такой охраной — грубой силой, за которой остальные прятали трусость.
До рассвета оставалось несколько часов. Ночь стала густой, как масло. Назар поднял воротник куртки и пошёл к клубу «Арена». Первая кровь уже ждала своего часа…
