Мария остановилась. Елена шагнула ближе, но Мария подняла руку.
— Семью разрушил ты, когда угрожал больной матери.
— Она сама виновата. Всю жизнь тебя жалела. Мне что оставалось? У меня долги, бизнес встал, Ирина давит, сыну платить за учебу…
Он осекся, будто сказал лишнее. На лице мелькнула не вина — злость на собственную слабость.
— Ты мог попросить, — тихо сказала Мария. — Мама бы помогла. Я бы помогла, чем смогла.
— Ты? — он скривился. — Ты всегда была хорошая, бедная, правильная. А я всегда должен был сам. Надоело.
Мария смотрела на него и вдруг поняла: он не раскается. Не потому, что не понимает, а потому, что если поймет до конца, ему придется увидеть себя настоящего. А он слишком труслив для этого.
— Больше не подходи к нам, — сказала она.
Процесс тянулся почти полгода. Были экспертизы, запросы, объяснения, еще одно заявление по банковской карте. Выяснилось, что крупные суммы действительно снимались не Марией: в дни снятия она была на работе, что подтвердили табель и камеры в салоне, а на записи банкомата виднелся мужчина в куртке Дмитрия. Ирина пыталась утверждать, что карта была передана добровольно, но после маминой записи это звучало иначе.
Спорный договор признали недействительным не сразу, после нескольких заседаний. Суд учел заявление Натальи Петровны о запрете действий, обстоятельства давления, записи, свидетельские показания и то, что часть документов Дмитрий получил незаконно. Завещание подтвердили официально. Квартира оставалась за Марией по наследству, с обязанностью оформить все положенные процедуры и оплатить долги по коммунальным платежам, которые накопились за мамины последние месяцы.
Когда Елена позвонила и сказала: «Решение в нашу пользу», Мария сидела в автобусе с пакетом корма для Лиски. Она не закричала от радости. Просто закрыла лицо ладонью и заплакала так тихо, что женщина рядом молча протянула ей бумажный платок.
Дома Даша бросилась ей на шею.
— Мы остаемся?
