— Артему не обещай того, чего не сможешь выполнить. И не требуй, чтобы он тебя сразу любил.
— Я знаю.
— Нет. Пока не знаешь. Но можешь научиться.
Он кивнул и вышел.
Дело тянулось почти год.
За этот год Вера Ивановна привыкла ходить по коридорам, где пахло краской, пылью и чужим страхом. Привыкла отвечать на вопросы, слышать фамилию сына в официальном тоне, видеть, как Мария сжимает руки перед дверью кабинета. Привыкла к тому, что соседи шепчутся. Анна Петровна однажды громко сказала у подъезда: «Кто осуждает мать за правду, пусть свою квартиру дарит мошенникам», — и шепот стал тише.
Пострадавших оказалось больше, чем думали. Не всем смогли помочь. У кого-то сроки прошли, у кого-то документы были составлены без явных нарушений, кто-то умер, не дождавшись разбирательства. Но несколько сделок арестовали до перепродажи. Деньги на счетах Сергея и связанных людей частично заморозили. Нотариус лишился права работать еще до суда. Оценщик заключил соглашение со следствием. Дмитрий давал показания, передавал записи, признавал свою роль. Его адвокат пытался смягчить наказание, но не отрицал очевидного.
Вере Ивановне было тяжело слушать в суде, как Ольга рассказывала о матери, которая теперь боялась открывать дверь даже почтальону. Как Николай говорил, что сестра перестала выходить на улицу от стыда. Как Мария, бледная и худая, подтверждала переписку и плакала, когда речь заходила об Артеме.
Сергей Бондаренко в зале держался уверенно. Золотой зуб блеснул, когда он усмехнулся на словах Ольги. Он называл всех «недобросовестными заемщиками», говорил, что бизнес был законным, а Дмитрий просто мстит бывшему партнеру. Но потом включили аудиозапись, ту самую, которую Дмитрий когда-то отправил Марии.
Голос Сергея звучал хрипло и буднично:
— Ребенка бери, с детьми старики мягче. Бумаги пусть не читают, говори, что юрист проверил. Кто спросит про деньги — расписка есть. Не подпишет мать, найдем другую. Но мать удобнее, чистый объект.
Вера Ивановна сидела на скамье, держась за сумку. У нее онемели пальцы. Дмитрий, стоявший рядом со своим адвокатом, опустил голову.
Потом включили фрагмент разговора Дмитрия с Верой Ивановной на кухне, где он говорил: «Я увяз по горло». Его голос дрожал, срывался, и от этого зал слушал тише. Для суда это было доказательство. Для Веры Ивановны — нож, который снова поворачивали.
Приговор огласили в холодный пасмурный день. Сергей получил реальный срок и обязанность возместить ущерб вместе с другими участниками. Нотариус и еще несколько человек тоже понесли наказание. Дмитрию назначили наказание мягче из-за сотрудничества, признания и помощи следствию, но без полной свободы. Вера Ивановна заранее знала, что так будет, Кирилл объяснял ей много раз, и все равно, когда прозвучали слова суда, у нее подкосились ноги.
Мария подхватила ее под локоть.
— Вера Ивановна…
— Я стою, — прошептала она, хотя стояла уже больше на чужой руке.
Дмитрий обернулся. Их взгляды встретились. В его глазах не было просьбы. Только стыд и усталость. Он едва заметно кивнул ей. Она тоже кивнула. Это было не прощение. Но это было не отречение.
После суда Ольга подошла к Вере Ивановне и крепко обняла ее.
— Маму вернем, — сказала она сквозь слезы. — Кирилл говорит, шансы хорошие. Если бы не вы…
— Не я, — ответила Вера Ивановна. — Артем.
Ольга покачала головой.
— Ребенок сказал, а вы услышали. Это разные вещи.
Весной одна из квартир действительно вернулась прежней хозяйке. Не сразу, через дополнительные заседания, через нервы, жалобы, экспертизы, подписи. Часть денег взыскали, часть, вероятно, исчезла навсегда. Но люди перестали быть одинокими: Кирилл помог им создать инициативную группу, Мария разбирала документы, потому что знала внутреннюю кухню фирмы, Вера Ивановна звонила пожилым свидетелям, успокаивала, объясняла простыми словами, где поставить подпись, как не бояться кабинетов.
Она больше не говорила во дворе: «Мой Дима — большой человек». Говорила иначе:
— Читайте бумаги. Не стесняйтесь спрашивать. Родной человек тоже может ошибиться. А мошенник чаще всего приходит с улыбкой.
Мария сняла маленькую квартиру в соседнем дворе. Продала машину, устроилась бухгалтером в салон мебели, ходила уставшая, но словно настоящая. Без шелковых платьев, без холодной улыбки. Они с Верой Ивановной не стали близкими подругами, слишком многое стояло между ними, но научились пить чай на одной кухне и молчать без ненависти.
Артем часто оставался у бабушки. Он больше не играл в папу. Желтый телефон долго лежал в серванте, потом мальчик сам достал его и сказал:
