— Кирилл знает, что ты здесь.
Дмитрий отшвырнул телефон на диван. Экран треснул.
— Ты мне больше не мать, — сказал он.
Она почувствовала, как эти слова входят в нее медленно, без крови, но глубоко. Хотелось закричать, схватить его за рукав, сказать, что он не имеет права, что она всю жизнь была ему матерью даже тогда, когда у нее не было сил. Но она только выпрямилась.
— А я тебе все еще мать. Поэтому и не дам тебе окончательно погибнуть.
Он ушел, не взяв торт.
Через час позвонила Мария. Она плакала, говорила быстро, сбивчиво:
— Он приехал, кричит, что я предала. Забрал ноутбук. Разбил вазу. Артем в комнате закрылся. Я не знаю, что делать.
— Уходите, — сказала Вера Ивановна. — Сразу.
— Куда?
— Ко мне.
— Он придет.
— Пусть приходит не к одной женщине, а туда, где его ждут свидетели.
Вера Ивановна позвонила Кириллу, потом соседке Анне Петровне. Та пришла через пять минут в халате и с тяжелой сковородкой в руке.
— На всякий случай, — сказала она, запыхавшись. — Я давно говорила, слишком он гладкий стал, ваш Димка. У гладких мужиков внутри занозы.
Мария приехала с Артемом вечером. У нее была рассечена губа — не сильно, но кровь запеклась в уголке. Она говорила, что Дима не бил, просто толкнул, она ударилась о дверцу шкафа. Артем молчал, вцепившись в плюшевого динозавра. Вера Ивановна не задавала вопросов при ребенке. Налила им суп, постелила на диване, дала Марии чистую футболку.
Ночью они сидели на кухне втроем: Вера Ивановна, Мария и Кирилл, который приехал после работы. На столе лежал Маринин телефон, флешка, распечатки переписок, копии договоров, которые она нашла в облачном хранилище. Там были фамилии, суммы, адреса, пометки: «уговорить через внучку», «врач», «наличка по расписке», «В.И.К. — мать Д., чистый объект».
Вера Ивановна смотрела на свои инициалы и не могла дышать.
— Они уже готовили вашу сделку, — сказал Кирилл. — Тут есть письмо оценщику и черновик договора дарения.
— Дарения? — переспросила Мария. — Дима говорил доверенность.
— Для вас — доверенность. Для себя — дарение через представителя. Схема могла меняться.
Мария закрыла рот ладонью.
— Он бы правда ее лишил квартиры?
Кирилл не ответил. Ответ был на бумаге.
На следующий день они подали заявления. Не одно — несколько. Кирилл сопровождал Веру Ивановну, Марию, Ольгу, Николая и еще двух людей, которых нашли через старые судебные дела. В отделении было душно, пахло мокрыми куртками и кофе из автомата. Дежурный сначала слушал устало, но когда Кирилл положил на стол распечатки, аудиофайлы, копии договоров и список пострадавших, его лицо стало серьезнее.
— Материалы примем, — сказал он. — Проверка будет. Вас будут вызывать для объяснений. Телефоны и носители могут понадобиться для осмотра.
— Мы готовы, — ответил Кирилл.
Вера Ивановна подписывала объяснение медленно. Рука болела. Каждая буква фамилии казалась тяжелой. Когда дошла до строки «отношение к лицу», она написала: «мать».
И остановилась. Ручка зависла над бумагой.
— Все в порядке? — спросил сотрудник.
— Да, — сказала она. — Просто… трудно.
После этого начались недели, в которых не было торжества. Было ожидание, бессонница, вызовы на беседы, дополнительные вопросы. Дмитрий сначала исчез. Потом прислал матери сообщение: «Ты довольна?» Она не ответила. Потом: «Сергей угрожает Маше». Это она показала Кириллу. Тот сказал, что угрозы нужно фиксировать. Мария написала заявление отдельно, приложила скриншоты сообщений от Сергея: «Рот закрой, иначе ребенок будет жить у отца», «Ты сама все подписывала», «Не забывай, кто платил за вашу красивую жизнь».
Артем пошел к детскому психологу. Мария долго сопротивлялась, говорила, что «не надо делать из ребенка больного», но после ночи, когда он закричал во сне: «Я молчу, я настоящий мужчина», сама позвонила в центр. Вера Ивановна сидела в коридоре, пока мальчик рисовал в кабинете. На стене висели детские рисунки солнца и домиков. Она смотрела на них и думала, что дом — это не стены. Но без стен человеку тоже страшно.
Дмитрий пришел к ней через месяц.
Она открыла не сразу. Сначала посмотрела в глазок, потом позвонила Кириллу и оставила телефон на громкой связи. Дмитрий стоял в подъезде один. Небритый, похудевший, в куртке, которую она не видела раньше. От прежнего блеска не осталось почти ничего.
— Мне можно войти? — спросил он.
Она сняла цепочку.
Он прошел на кухню, сел на тот же стул, где когда-то ел манную кашу перед школой. Долго смотрел на руки.
— Сергея задержали, — сказал он.
Вера Ивановна почувствовала, как сердце ударило в ребра.
— Когда?
