Людмила Степановна поднялась тяжело, с пылающим лицом. Она надела пальто, не глядя на Марту, потом бросила на сына долгий, уничижительный взгляд. Видимо, ждала, что он хотя бы сейчас встанет между ними и спасет семейную легенду.
Роман не встал. Он сидел, закрыв лицо ладонями.
— Вы еще доиграетесь, — процедила свекровь. — Рома, ты пожалеешь, что выбрал эту женщину вместо родной крови.
— Родная кровь слишком дорого обходится моему кошельку, мам, — глухо сказал он, не поднимая головы.
Входная дверь хлопнула. Потом еще раз — Влада выволокла последний баул. От резкого сквозняка куртка Романа на вешалке качнулась и медленно успокоилась. В квартире вдруг стало легче дышать, будто кто-то выключил густой искусственный дым.
Марта подошла к окну и приоткрыла створку. Вечерний воздух вошел в комнату прохладной полосой.
— София, — Роман наконец поднял глаза на дочь. В голосе у него смешались стыд и обида на самого себя. — Ты правда всё это запомнила?
София пожала плечами.
— Да. В блокноте у меня комикс про диплодока, который наступил на хитрую лису. Мам, покажешь потом, как лапы штриховать?
— Конечно, котенок, — сказала Марта.
Она прошла на кухню, достала из тайника банку любимого кофе, насыпала зерна в кофемашину и нажала кнопку. Машина загудела ровно, уверенно. Холодильник тихо отозвался, словно соглашался: в доме снова установился порядок.
Этот порядок не требовал громких победных речей. Он просто был. В нем у Софии оставалась ее комната, у Марты — право решать, кого впускать в собственную жизнь, а у чужих чемоданов больше не находилось места ни в прихожей, ни в гостиной, ни в их будущем.
