Точную фразу я помню дословно. Без нее невозможно понять, почему я тогда поднялся из-за стола. Соня встала и пошла в туалет. Путь лежал через весь зал, мимо окон, метров пятнадцать.
Она шла, как всегда, чуть медленнее остальных, чуть подволакивая правую. Лариса проводила ее глазами до самой двери, потом повернулась к мужу и сказала по-английски вполголоса, но абсолютно спокойно, тем тоном, каким за столом говорят про погоду: «Но хоть детей рожать это не мешает; главное, чтобы внуки пошли в нашу породу, а не хромали за ней следом».
И они засмеялись, и Максим засмеялся. Мой будущий зять, который через четыре месяца должен был жениться на этой женщине, засмеялся вместе с матерью над тем, как она идет. В ту секунду в голове возникла одна мысль: «Не убью». А следом очень отчетливо появилась картина. Март 2004-го.
Кабинет на третьем этаже. Сергей Михайлович говорит: «Ампутация на уровне средней трети бедра». И Ирина смотрит в окно.
И я подумал буквально следующее. Значит, вот для чего. Семь лет.
Двадцать восемь тысяч за квартиру. Четырнадцать месяцев дома из восьмидесяти четырех. Ирина в реанимации без меня.
Сорок одно письмо в коробке из-под обуви. Четыре часа на страницу с англо-русским словарем. Все это было для того, чтобы вот эта женщина за столом на набережной могла сказать «хромали за ней следом», и чтобы ее сын засмеялся.
Я положил вилку. Медленно, аккуратно, зубцами вниз, рядом с тарелкой. Я это помню отдельно, потому что руки у меня в тот момент были совершенно спокойные.
А вот в ушах стоял тот особенный звон, который у меня бывал за все тридцать один год всего четыре раза, и все четыре раза перед тем, как что-то произойдет. И я встал. Я стоял и молчал секунды три.
За столом стало тихо, потому что, когда в ресторане пожилой мужчина молча встает, это всегда тихо. Лариса посмотрела на меня вежливо и вопросительно. Олег слегка отодвинулся вместе со стулом, я это заметил.
А потом я заговорил по-английски. Моя речь звучала коряво, с сильным акцентом, из-за которого собеседникам иногда приходилось переспрашивать. Но значение каждого произнесенного слова я понимал точно. По-русски смысл сказанного был таким.
Я сказал: «Простите, что я вас перебиваю». Вот это была первая фраза, и после нее за столом изменилось все. Лариса побледнела мгновенно, за одну секунду.
Я такого никогда не видел. У человека просто ушла кровь из лица, и вилка в ее руке остановилась на полпути ко рту, так и оставшись висеть. Олег опустил глаза в тарелку и не поднимал их до конца ужина.
А Максим сидел и смотрел на меня. И вот его лицо я буду помнить до конца жизни, потому что на нем было не смущение, на нем был расчет. Я видел, как он за две секунды перебрал варианты.
Он мог сделать вид, что не понял, свести все к шутке или извиниться первым. Но выбрал вариант, которого я не предусмотрел. Он в ту секунду не переживал, он считал варианты.
Затем я обратился только к нему, потому что с его родителями мне говорить было не о чем. Я сказал: «Максим, ты понял, что сказала твоя мать?» Он сказал: «Николай Павлович, давайте не будем». По-русски сказал, детским своим русским, и это тоже было точно.
Он инстинктивно перешел на русский. Я повторил: «Ты понял, что она сказала?» Он молчал. Я сказал: «Тогда сделай одну вещь».
«Сейчас вернется Соня, ты ей это переведешь, слово в слово, как мать сказала. И на этом все закончится, я больше ни слова не скажу за весь вечер». Вот и все, что я потребовал.
Я не потребовал ни извинений, ни того, чтобы они ушли из ресторана, ни отмены свадьбы. Потребовал только одного: чтобы человек, который собирается на ней жениться, повторил ей вслух то, над чем только что смеялся. Потом наступила пауза секунд в пятнадцать.
Пятнадцать секунд. Это очень долго. Пятнадцать секунд молчания между пятью людьми тянутся очень долго. Олег что-то начал говорить по-английски, и я поднял руку, и он замолчал. И потом Соня вернулась. Она подошла, села, посмотрела на всех и спросила, что случилось. И повернулась к Максиму, потому что он сидел рядом.
И он сказал ей: «Ничего, все нормально». На этом сам ужин для меня закончился, потому что все дальнейшее уже не имело значения. Я сел обратно и не сказал больше ни слова, потому что обещал…
