Уснула она только под утро. Проснулась от движения напротив. На свободное место сел коренастый седой старик в добротном пиджаке, мягких кожаных сапогах и меховой шапке. Он двигался легко, хотя выглядел старше Галины. Когда поезд тронулся, незнакомец провёл ладонями по лицу и тихо пожелал всем благополучной дороги.
Постель он не раскладывал. Сидел у окна и смотрел, как в сером рассвете возникают поля, перелески и крыши небольших селений. Галина поднялась около половины седьмого.
— Доброе утро, — старик слегка поклонился. — Простите, если разбудил.
— Нет, мне давно пора. Мы, старики, рассвет любим.
— Верно. Молодые ждут заката, а наше поколение привыкло встречать утро. Меня Мироном зовут. А вас?
Так началось знакомство, которое сделало первый отрезок пути гораздо короче.
Поначалу Галина отвечала односложно. Ей казалось неловким рассказывать постороннему о семейной беде, тем более человеку образованному и, судя по внимательному взгляду, привыкшему замечать каждую неточность. Мирон не торопил. Достал из дорожной корзины хлеб, варёные яйца, маленькую солонку, предложил разделить завтрак. Сам говорил о простых вещах: о ранних поездах, о том, как меняется земля за окном, о сыне, который каждый год зовёт его перебраться поближе.
— Не могу, — признался он. — Дом держит. Пока есть силы открыть дверь своим ключом, человек не окончательно стар.
Галина сразу вспомнила светлые окна над рекой. После этого говорить стало легче. Она рассказала, как Степан выбрал место на цветущем лугу, как сам обжигал ладони о кирпич, как зимой мастерил мебель при керосиновой лампе. Вспомнила, что после его смерти несколько месяцев не могла сесть на резную скамью: пустое место рядом казалось слишком заметным. Мирон слушал, не перебивая, и лишь иногда задавал короткий вопрос, который помогал распутать следующий узел воспоминаний.
К полудню Галина уже показывала ему фотографию Богдана с семьёй и старый снимок Марины. Дочь там стояла совсем молодая, в светлом платье, прищурившись от солнца. Галина провела пальцем по краю фотографии.
— Вот за этой девочкой и еду. Только теперь ей давно не восемнадцать, а я всё вижу прежнее лицо.
— Для матери возраст ребёнка не идёт ровно, как часы, — ответил Мирон. — В одну минуту перед ней взрослый человек, в другую — малыш, которого надо укрыть.
Он не стал осуждать Марину и не уверял, что поиски непременно завершатся счастливо. Такая честность успокаивала больше пустых обещаний. Когда Галина пыталась обвинить себя — слишком баловали, мало наказывали, не удержали, — Мирон напомнил: воспитание влияет на человека, но не отменяет его собственной воли. Родитель может открыть дверь и показать дорогу, однако идти за взрослого ребёнка не способен.
Мирон оказался человеком спокойным и внимательным. Он ехал к сыну, жившему неподалёку от огромного узлового города, и почти всю дорогу проводил у окна с блокнотом на коленях. Несколько пассажиров узнавали его, подходили поздороваться и просили подписать книги. Галина поняла, что попутчик — известный писатель, но от этого он не стал держаться важнее. Он делился яблоками, наливал ей чай и расспрашивал без назойливости.
К вечеру Галина рассказала всё: о беспокойной младшей дочери, о смерти Степана, о годах без писем и о том странном внутреннем толчке, который поднял её с привычной скамьи и отправил через полстраны.
— Найду или нет — одному Богу известно, — закончила она. — Только оставаться дома уже не могла…
