Данил уставился в пол с таким видом, будто между плиткой мог найти оправдание, которое спасёт его от ответа.
— Ты правда так сказал? — спросила она почти беззвучно. — Что мне всё равно?
— Вер, я не хотел тебя тревожить, — пробормотал он. — У Ларисы с Соней сейчас сложный период. Им идти некуда. Я решил, ты отнесёшься по-человечески.
— По-человечески? — Вера сделала шаг в кухню. — Ты поселил их здесь без моего согласия. Они уже трогают мои вещи, переставляют всё, что им вздумается. Вчера я увидела в мусоре свою чашку. Ту, с ромашками. Ты знаешь, сколько она у меня была.
Лариса едва заметно пожала плечом.
— На ней была трещина. Я подумала, что пользоваться опасно. Не думала, что из-за старой чашки можно так переживать.
У Веры на мгновение пропал голос.
— Ты подумала? — наконец произнесла она, и злость дрогнула в каждом слове. — А кто разрешил тебе решать за меня?
— Достаточно, — вмешался Данил и поднял ладонь, будто пытался остановить капризного ребёнка. — Ты опять раздуваешь из ничего беду. Может, тебе просто надо выспаться? Ты же сама всё время жалуешься, что вымоталась.
Вера посмотрела на него и вдруг остро почувствовала, что видит не брата, а почти чужого человека.
Когда-то она защищала Данила от мальчишек во дворе, когда он возвращался домой с красными глазами и сжатым ртом. После смерти матери она варила ему ужины, оставляла еду на плите, стирала его вещи и ждала, пока он нагуляется с приятелями и явится голодный, раздражённый, будто весь мир ему задолжал. Ради него Вера не уехала, хотя у неё был шанс начать жизнь заново. Она испугалась оставить его одного — растерянного, безответственного, слишком молодого, чтобы удержаться на ногах.
И теперь этот же человек стоял в её кухне и предлагал ей отступить.
— Выспаться? — медленно повторила она. — Ты хочешь, чтобы я ушла из своего дома?
