— Я не это имел в виду, — буркнул Данил. — Просто, может, тебе самой было бы легче пожить какое-то время в другом месте.
Лариса молчала. И в этом молчании было больше ответа, чем в любых словах. Она не собиралась уходить. Не ждала разрешения. Не просила приютить её. Она уже заняла место и смотрела на Веру так, словно та мешала окончательно расставить мебель.
Вера поняла это с холодной ясностью.
А ведь начиналось всё не так резко.
Вера любила порядок не из придирчивости. Для неё порядок был воздухом. В её квартире каждая вещь существовала на своём месте: полотенца лежали плотными ровными стопками, баночки со специями стояли так, чтобы рука сама находила нужную, книги располагались по привычной внутренней логике, понятной только ей. Даже в темноте она могла дотянуться до нужного тома, чашки или коробки. Утро в этом доме всегда начиналось одинаково: кофе, мягкий свет из окна и тишина — чистая, спокойная, почти прозрачная.
Данил жил иначе. Он оставлял чашки где придётся, мог забыть тарелку в раковине на два дня, бросал носки возле дивана, терял ключи, обещал убраться и забывал об обещании через пять минут. Холодильник после него часто оставался приоткрытым, стул — отодвинутым, коридор — заваленным обувью. Вера сердилась, но чаще всего молча всё исправляла. Он был младшим братом. А семья, как ей казалось, и существует для того, чтобы терпеть чуть больше, чем можешь.
Появление Ларисы поначалу не выглядело вторжением. Сначала она заходила ненадолго. Потом оставалась до позднего вечера. Затем однажды осталась ночевать. Потом ещё раз. Соня, пятилетняя девочка с тонким голоском и бесконечной энергией, быстро заполнила квартиру своим присутствием: крошки на полу, кубики под ногами, игрушечные звери на диване, липкие следы на столе. Вера повторяла себе, что это ненадолго. Люди попали в трудную ситуацию. Нужно проявить терпение.
Но всё, что называлось временным, очень скоро стало требовать постоянных прав.
Лариса переставила кастрюли, объяснив, что так «нормальным людям удобнее». Старый коврик у входа исчез, потому что она сочла его рассадником пыли. Светлые занавески, которые Вера выбирала долго и с любовью, Лариса сняла и заменила своими — пёстрыми, шумными, с огромными цветами, от которых вся комната будто стала говорить на повышенных тонах. В квартире изменилась не только обстановка. Из неё ушла прежняя мягкая интонация.
Однажды Вера открыла шкаф и обнаружила, что её свитера сложены в большой пакет. Аккуратно, ровно, но так, будто их уже вычеркнули из дома. Полка, на которой они лежали годами, была занята вещами Ларисы.
Когда Вера спросила Данила, что это значит, он даже не смутился.
— Она просто навела порядок, — сказал он. — Ты же сама любишь, когда всё разложено.
Вера не умела долго кричать. Злость у неё быстро уходила внутрь, становилась тяжёлым комом под рёбрами. Она молча доставала свитера, возвращала их на место, переставляла чашки обратно, складывала полотенца по-своему, поправляла книги, словно пыталась удержать дом от медленного распада. Но почти каждый день исчезала какая-нибудь мелочь. Сначала чайник, потом любимая подушка, потом кусок мыла с травяным запахом, который Вера покупала только для себя. Будто квартира понемногу забывала, кто здесь жил раньше.
На все её вопросы Лариса отвечала одинаково спокойно:
