В квартире Галины Андреевны после отъезда медиков стало тихо. Тарас, бледный и одурманенный, сидел в кресле и сжимал виски. Он помнил, как Марту увозили на носилках, помнил кислородную маску на её лице, помнил быстрые короткие команды врачей, но всё происходило будто за толстым стеклом.
— Что с ней будет? — спросил он хрипло.
Галина Андреевна присела рядом и обняла его за плечи.
— Врачи помогут. Ты сам едва на ногах держишься. Останься у меня, сынок. Утром поедем в больницу.
Он кивнул, не в силах сопротивляться. Голова раскалывалась, мысли путались. Мать помогла ему дойти до гостевой комнаты и уложила, как маленького. Когда дверь закрылась, её лицо изменилось. Заботливая мягкость исчезла, осталась деловая сосредоточенность.
Она вернулась в гостиную, собрала чашки, вымыла их особенно тщательно, долго споласкивала кастрюлю, протирала стол. Потом достала телефон.
— Раиса? Это я. Всё прошло, — сказала она тихо. — Сына уложила. Её увезли. Да, доза была достаточная. Не начинай опять дрожать. Главное — выдержать паузу.
Она слушала, прохаживаясь по комнате.
— Завтра скажу Тарасику, что надо забрать её вещи. Для больницы сначала, потом остальное. Он привыкнет. Мужчина должен быть дома, рядом с матерью, а не с этой выскочкой.
В больнице тем временем жизнь Марты держалась на усилиях врачей и аппаратуры. Реанимационное отделение жило своим нервным ритмом: шаги в коридоре, негромкие голоса, мерный писк мониторов. Марта лежала неподвижно, бледная, почти прозрачная, и только линии на экране доказывали, что сердце продолжает работать.
Утром Тарас сидел у её койки, держа её холодную руку. Действие странного компота почти прошло, но в теле оставалась тяжесть, а в голове — липкий туман. Заведующий отделением, пожилой врач с усталыми внимательными глазами, говорил спокойно, но каждое слово резало.
— Состояние тяжёлое. По признакам похоже на воздействие сильного седативного препарата. Нам нужны анализы и всё, что она ела или пила перед потерей сознания.
— Компот, — сказал Тарас. — Мама приготовила компот с травами.
— Она успела сказать что-нибудь перед тем, как потеряла сознание? — спросил врач.
Тарас попытался вспомнить. В памяти всё расплывалось. Он видел Марту, побледневшую, с пальцами на краю стола. Слышал свой собственный вопрос к матери. Помнил, как та гладила его по голове, будто он был ребёнком, а не взрослым мужчиной, у которого жена умирала на глазах.
— Она спрашивала, что мама подмешала. А потом почти не говорила.
— Вам тоже было плохо?
— Да. Но я выпил больше. Или… — он осёкся. — Не знаю. Моя жена, кажется, почти не пила.
Врач внимательно посмотрел на него.
— Тогда это могло её спасти.
Эта деталь потом долго не давала ему покоя. Марта не выпила напиток потому, что насторожилась, и именно её недоверие, которое он столько раз считал чрезмерным, оказалось спасительным. Его доверие к матери, напротив, едва не убило их обоих. Тарас не говорил этого врачу, но мысль уже вонзилась глубоко: иногда слепая сыновняя преданность становится не добродетелью, а опасностью для тех, кого ты должен беречь.
— Образец остался?
— Не знаю. Я спрошу.
Телефон звонил почти сразу. Галина Андреевна спрашивала, как Марта, охала, причитала, но Тарас вдруг услышал в её голосе не только тревогу. Там была настороженность.
— Врачи говорят, это может быть отравление лекарствами, — произнёс он. — Им нужен компот.
На другом конце повисла пауза.
— Какой ужас. Но мы же ели одно и то же.
— Не всё. Ты компот не пила.
— Мне нельзя, сынок. Ты же помнишь моё сердце. А компота не осталось, я всё вылила, посуду помыла. Но могу написать травы.
Слишком быстро. Слишком готово. Тарас сжал телефон так, что побелели пальцы. Впервые за всю жизнь сомнение в матери не пришло издалека, а встало перед ним прямо, тяжёлое и холодное…
