Накануне Лариса Григорьевна позвала её «на чай». Голос был почти ласковый, поэтому Олеся после работы, усталая и голодная, всё же свернула к свекрови. Она ещё надеялась, что, может быть, сегодня всё действительно ограничится чашкой чая и разговором. Но едва дверь открылась, ей сунули в руки ведро, резиновые перчатки и тряпку.
— Раз уж пришла, займёшься шкафом, — распорядилась Лариса Григорьевна. — Старьё вынести надо. И окна протри. Нина Павловна заглянула, я с ней посижу, а ты пока управишься.
Нина Павловна, свекровина подруга, сидела в гостиной на диване, придерживая блюдце с печеньем. Она посмотрела на Олесю с ленивым любопытством, будто перед ней была не взрослая женщина, а прислуга в чужом доме. Олеся переоделась в принесённую свекровью старую кофту и принялась за работу. Шкаф пах нафталином и пылью. Из него вываливались стопки платьев, пальто, коробки с непонятными мелочами, газеты, перевязанные ленточками, старые сумки, которые Лариса Григорьевна называла «ещё вполне приличными».
Олеся сортировала вещи молча. Потом выносила пакеты. Потом мыла подоконники. Потом, стоя у окна с мокрой тряпкой, услышала из гостиной громкий, нарочито усталый голос свекрови.
— Вот моя Олеся вроде где-то работает, а толку? Дома порядка нет, готовит так себе, ребёнка не рожает. Ромчик мой с ней совсем измучился.
— Молодёжь сейчас вся такая, — протянула Нина Павловна. — Себя любят больше семьи.
— Я ему говорю: сынок, зачем тебе такая жена? Найдёшь нормальную, хозяйственную, благодарную. А он добрый, всё терпит.
Олеся застыла, сжимая тряпку так, что грязная вода потекла по пальцам. В только что вымытом стекле отражалось её лицо: бледное, утомлённое, с потускневшими глазами. Она смотрела на это отражение и не могла понять, когда успела исчезнуть женщина, которой она была до замужества. Где осталась та Олеся, которая спокойно вела переговоры, спорила с начальством, сама выбирала, как жить, и не считала чужое одобрение кислородом?
— И внуков, главное, не даёт, — продолжала Лариса Григорьевна, не понижая голоса. — Карьера у неё. Какая карьера? Перекладывать бумажки? Женщина должна домом заниматься, а не по офисам бегать.
Эти слова не были самыми страшными из всего, что Олеся слышала за три года. Но именно они оказались последней каплей. Может быть, потому что произносились при чужом человеке. Может быть, потому что Романа рядом не было, и ей впервые стало ясно: даже если бы был, он бы снова промолчал. А может, просто обида, копившаяся слишком долго, наконец перестала помещаться внутри.
Олеся медленно положила тряпку на край ведра, сняла перчатки, вывернула их и повесила на ручку. Потом пошла в прихожую.
— Ты куда собралась? — голос свекрови мгновенно стал резким. — Окна в спальне ещё не тронуты.
— Домой, — ответила Олеся и взяла с вешалки куртку.
— В каком смысле — домой? Я тебя не отпускала.
Олеся обернулась. Удивительно, но в тот момент она не чувствовала ни дрожи, ни желания оправдаться. Только пустую, ясную усталость.
— Лариса Григорьевна, вы не мой начальник и не хозяйка. Я не обязана спрашивать у вас разрешения.
Свекровь резко поднялась с дивана. Лицо её налилось красным.
— Да как ты разговариваешь? Я мать твоего мужа!
— Именно. Мать Романа. Не моя мать, не моя начальница, не владелица моей жизни. Просто мать моего мужа.
— Ах вот как ты заговорила?
— Да. И я больше не буду терпеть ваши оскорбления.
Она вышла, не дожидаясь новой порции крика. За спиной Лариса Григорьевна что-то выкрикивала про неблагодарность, Нина Павловна охала и явно наслаждалась редким зрелищем, но Олеся уже спускалась по лестнице. Воздух на улице был холодным, пах мокрым асфальтом, и она вдруг поняла, что дышит глубже, чем за последние месяцы…
