Дарья Ильинична догнала её у лифта и мягко коснулась локтя.
— Вы справились. Очень достойно.
Олеся кивнула. Горло сжимало, но слёз не было.
— Я просто больше не хочу быть той, какой они меня сделали.
Дальше начались месяцы, в которых было мало красивых сцен и много бумаги. Заявления, копии, выписки, расчёты, встречи, уточнения, письма, очередные угрозы через чужие номера, которые Олеся уже почти механически пересылала юристу. Роман то молчал, то присылал сообщения, где обвинял её в жадности, то пытался говорить мягче, обещая «разобраться с мамой», но ни разу не написал главного: «Прости, я был неправ». Лариса Григорьевна через соседей передавала, что Олеся разрушила жизнь её сыну, и всем желающим рассказывала версию, в которой неблагодарная невестка годами только и делала, что тянула из семьи деньги.
Олеся училась не реагировать. Не сразу. Иногда по вечерам она всё же открывала старые фотографии, перечитывала переписки, прокручивала в голове моменты, где могла бы уйти раньше. Но каждый раз возвращалась к одному: раньше она не была готова. Теперь готова. Этого было достаточно.
Марта оставалась рядом, иногда приезжала с продуктами, иногда просто сидела на полу среди коробок и помогала разбирать вещи. Мать звонила почти каждый день, отец прислал набор инструментов и короткое сообщение: «Теперь в твоём доме всё должно держаться крепко». Мирон приглашал на кофе. Сначала редко, осторожно. Потом прогулки стали длиннее, разговоры свободнее. Он не торопил её и не пытался занять пустое место, оставшееся после развода. Именно поэтому рядом с ним было спокойно.
Через четыре месяца суд вынес решение. Олеся получила половину скрытого депозита, компенсацию за выплаты по мнимому семейному кредиту, часть стоимости имущества и дополнительную денежную компенсацию. В сумме вышло немного больше восьмисот тысяч. Квартиру Романа она не трогала. Ей она была не нужна. Ей нужен был не чужой дом, а справедливость и возможность начать заново без ощущения, что её просто вытерли о порог.
Лариса Григорьевна после решения суда несколько недель жаловалась на давление и сердце, обвиняя Олесю во всех бедах. Роман исчез из общих чатов, сменил фотографию в профиле на мрачную чёрно-белую и уехал в долгую командировку. Олеся узнавала об этом от знакомых и каждый раз удивлялась, как мало в ней осталось интереса.
А её квартира постепенно становилась домом. Она повесила картины, которые когда-то не купила, потому что Роман считал их бесполезными. Завела рыжего кота — наглого, громкого, уверенного, что диван, подоконник и все коробки принадлежат только ему. Вернулась к утренним пробежкам и йоге. Купила платье яркого цвета и впервые не спросила ни у кого, подходит ли оно «женщине её положения». По выходным иногда спала до десяти, и мир от этого не рушился.
С Мироном она встречалась без спешки. Кофе, прогулки, разговоры, иногда кино, иногда молчание рядом. Когда он впервые взял её за руку, Олеся не отдёрнула ладонь, но и не стала делать вид, будто всё внутри уже исцелилось. Он понял. Просто шёл рядом.
Иногда, проходя мимо дома, где когда-то жила с Романом, Олеся поднимала голову к окнам пятого этажа. Свет там горел редко. Она больше не пыталась представить, кто ходит по той кухне, кто открывает шкафы, кто слушает Ларису Григорьевну и кивает, чтобы не спорить.
Ей было всё равно, кто теперь моет там полы перед гостями…
