Орлов только пожимал плечами. Говорил, что взрослые люди сами распоряжаются своей жизнью. Может, договорились заранее. Может, ночью поймали попутную машину. Он, мол, руководитель хозяйства, а не сторож при каждой женщине.
Местные служители порядка приняли его версию почти без проверки. Заявления оформили, но настоящих поисков не началось. Коровник внимательно не осматривали, рабочих толком не опрашивали, следы никто не искал. В бумагах появилась холодная строка: женщины покинули место жительства по собственному желанию.
Так исчезновение трёх живых людей превратилось в несколько листов в тонкой папке.
Но с первого же дня эта версия выглядела чужой и неправдоподобной.
Вера не оставила бы мужа, сыновей и ферму, где прошла вся её жизнь. Она не исчезла бы ночью, не сказав ни слова.
Нина не бросила бы ребёнка у окна. Женщина, которая за пятнадцать лет ни разу не нарушила порядок, не могла уйти без объяснения.
Галина действительно мечтала о городе, но она копила деньги, строила планы, говорила о будущем. Она была смелой, иногда резкой, но не безрассудной.
Три женщины, три характера, три разные жизни. И все трое будто в один вечер решили перечеркнуть прошлое — без документов, без вещей, без прощания.
В деревне шептались. Но шёпот быстро стихает, если рядом есть человек, который привык, чтобы его боялись.
Прошла неделя. Потом месяц. Потом второй. На ферму приняли новых работниц. Коровник снова зажил обычной жизнью: по полу стучали сапоги, звенели вёдра, тянуло паром от животных, кто-то ругался, кто-то смеялся.
Именно в ту неделю, когда исчезли Вера, Нина и Галина, в дальнем коровнике внезапно решили ремонтировать пол. Орлов сам распорядился залить свежим раствором один участок. Объяснил буднично: старый бетон пошёл трещинами, животные могут повредить ноги.
Никто спорить не стал. Раз надо ремонтировать — значит, надо.
Дочь Нины вскоре забрала к себе бабушка. Девочка каждый день бегала на почту и спрашивала, нет ли письма от мамы. Писем не было. Ни одного.
Вера не написала мужу. Нина — дочери. Галина — сестре…
