— Мам, папа придет?
Марина каждый раз сглатывала ком в горле и отвечала:
— Не сегодня, солнышко.
Павел не пришел ни разу. Даже не позвонил.
Говорили, что мать отправила его подальше, к родственникам, чтобы он лечился от своей зависимости. Может, лечился. Может, снова играл. Марина уже запрещала себе думать об этом.
Зарплаты в обувном магазине хватало едва-едва. Половина уходила за комнату, еще часть — на еду и проезд, остальное — на выплаты. Каждый месяц Марина откладывала в конверт столько, сколько могла, и несла по графику. До конца оставались годы.
В автобусе она смотрела в черное окно и видела свое отражение: бледное лицо, тени под глазами, усталый взгляд. Тридцать один год, а будто все сорок. Когда-то она любила красивые блузки, тонкие духи, маленькие радости, которые делают женщину женщиной. Теперь весь ее гардероб можно было сложить в одну сумку.
Но это не было самым страшным.
Страшнее было другое: у Сони скоро день рождения, а подарить ей нечего.
Девочка ничего не просила. И это резало сильнее любых просьб. Раньше, в прежней жизни, Соня могла остановиться у витрины и сказать: «Мам, смотри, какая кукла». И Марина, если могла, покупала. Теперь дочь проходила мимо игрушек молча. Видела, как мать считает мелочь на хлеб, и молчала.
На своей остановке Марина вышла и пошла по темной улице. Фонари горели через один. Где-то за заборами надрывались собаки. В кармане звякнули ключи с пластиковой подвеской в виде клубнички. Соня выбрала ее в первый день после переезда.
— Чтобы наш домик был сладким, — сказала тогда дочка.
В комнате пахло жареной картошкой. Хозяйка, тетя Вера, иногда кормила Соню ужином, пока Марина была на работе. Девочка сидела за маленьким столом со своей тряпичной куклой, которую они вместе сшили из старого лоскута. Увидев мать, Соня улыбнулась так, будто Марина принесла ей не усталость и пустую сумку, а целый праздник.
Они поужинали вдвоем: вареные сосиски, хлеб, чай. Соня рассказывала про девочку из соседнего двора, про кошку, живущую возле мусорных баков, про сон, где она летала над домами. А потом вдруг спросила осторожно, будто боялась задеть мать:
— Мам, у меня ведь будет день рождения?
Марина едва не поперхнулась чаем.
— Конечно будет. Через две недели.
— И тортик?
— Будет тортик.
— А подарок?
Марина кивнула. Слова почему-то застряли.
Когда Соня уснула, Марина открыла нижний ящик комода и пересчитала деньги в конверте. Хватало на хлеб до зарплаты, на проезд и совсем немного оставалось сверху. Она сидела на полу, держа купюры в руках, и думала: где взять? У кого попросить? Что продать?
В ломбарды она не ходила. Закладывать было нечего, кроме обручального кольца. Но даже его Марина берегла, словно последнюю страховку на случай совсем черного дня.
На стуле лежала любимая Сонина курточка — красная, с белыми пуговицами. Единственная теплая вещь, которая дочке нравилась по-настоящему. Утром Марина заметила, что молния разошлась почти по всей длине. Она пыталась застегнуть ее, поправляла бегунок, сжимала зубцы пальцами — бесполезно.
«Завтра отнесу в мастерскую, — решила она. — Может, заменят недорого».
Тогда ей казалось, что это простая проблема. Но в их новой жизни простых проблем почти не осталось.
Утром Марина проснулась до будильника. За окном висела серая предрассветная мгла, в комнате было холодно. Соня спала, свернувшись клубочком, прижимая к щеке тряпичную куклу.
Марина поправила на дочке одеяло, тихо оделась и вышла на кухню.
Тетя Вера уже сидела за столом, пила чай с сухарями. Больные ноги не давали ей спать долго, и она часто говорила: «Все равно до рассвета ворочаюсь, так лучше встану».
— Чаю налить? — спросила она, кивнув на чайник.
— Спасибо, я быстро. Мне еще в мастерскую надо до работы.
— Что случилось?
