Попечительский совет утвердил грант единогласно. Марта узнала не от Мирона. Ей позвонила секретарь фонда, назвала клинику, дату, фамилию врача, перечень документов. В тот же день Марта пришла в кабинет Мирона впервые за все время работы программы.
Она остановилась на пороге и не сразу вошла. Держалась за косяк, будто это помогало не сказать слишком много.
— Спасибо, — произнесла она.
Мирон посмотрел в бумаги, которые до этого не читал.
— Это решение совета.
— Я знаю. Все равно спасибо.
Она ушла. Дверь закрылась тихо. Мирон еще несколько минут сидел неподвижно, потом заставил себя вернуться к документам.
Операция прошла хорошо. Чуда не случилось, и никто его не обещал. Дарина не встала из кресла, потому что одна операция не отменяет всей болезни. Но ушла постоянная боль, движения стали свободнее, она смогла дольше сидеть за компьютером, пересаживаться с кресла на кровать без прежней муки. Через несколько месяцев Дарина нашла удаленную работу в небольшой фирме и впервые стала зарабатывать сама.
Марта с сестрой переехали из общежития в маленькую однокомнатную квартиру на окраине. Старый дом, первый этаж, неидеальный ремонт, зато у подъезда был пандус, а двери внутри оказались достаточно широкими для кресла. Для кого-то это была бы скромная бытовая перемена. Для них — целый новый мир, где не надо ждать очереди в общий душ и тащить продукты по длинному коридору общежития.
Через год фонд работал уже при двух клиниках сети. Третью готовили к подключению, четвертая обсуждала график. К программе присоединились частные врачи-волонтеры и группа студентов медицинского учебного заведения: для них это стало практикой, которую официально засчитывали. Небольшое местное издание написало о фонде статью с фотографией Марты у процедурного кабинета. Потом позвонили с телевидения.
Мирон интервью не давал. Каждый раз отправлял Марту.
Она говорила на камеру так же, как на совещаниях: коротко, спокойно, без жалоб и слез. Объясняла, что первичная помощь не должна зависеть от наличия у человека адреса, чистой одежды и денег в кармане. Говорила о протоколах, о безопасности, о том, что благие намерения не отменяют ответственности. Журналисты пытались вытянуть из нее красивую фразу, но Марта не любила красивости. Она любила, чтобы работало.
Мирон менялся медленно. Не так, как меняются герои в историях, проснувшись однажды другими людьми. Он просто стал чаще выходить из кабинета. Уезжать не в десять вечера, а в восемь, иногда даже в семь. Записался в бассейн, куда Олена когда-то уговаривала его пойти, потому что «спина не железная». Перестал ездить по четвергам в ресторан с трюфельной пастой. Сначала пропустил один раз из-за совещания. Потом второй. А потом понял, что не скучает по этому ритуалу, который давно был не памятью, а привычкой тереть по старой ране.
Данило как-то осторожно спросил:
— Мирон Степанович, у вас все нормально?
