Он еще долго стоял у могилы. Туман понемногу редел, но в душе становилось только темнее. Это был не обычный испуг и не ревность к тайне умершей женщины. Скорее ощущение, будто он внезапно прикоснулся к другой жизни Элины — той, куда его никогда не приглашали.
Когда Стефан вернулся к машине, он не сразу смог уехать. Сел за руль, повернул ключ, но двигатель лишь глухо заурчал и замер вместе с ним. На передней панели лежала старая фотография жены: Элина улыбалась на солнце, в светлом платье, с тем выражением нежности, которое он помнил до боли.
— Ты знала этих детей, — сказал он в пустоту. — И почему-то молчала.
С того утра две девочки не выходили у него из головы. Их мокрые лица, грязные колени, испуганные глаза. И это слово — «мама». Оно звучало в памяти так настойчиво, будто кто-то из прошлого просил его наконец проснуться.
Вечером Стефан вернулся в свой большой дом на окраине. Внутри было тихо, слишком тихо. После смерти Элины комнаты будто перестали принадлежать живым: на кресле лежал ее шарф, на столе все еще стояла книга, раскрытая на странице, которую она так и не дочитала. Он провел пальцами по строкам, словно пытался уловить тепло ее руки.
Ночь прошла без сна. Стефан то садился в кресло, то вставал, то смотрел в темное окно. Под утро, измученный тревогой, он подошел к старому деревянному комоду. Этот ящик он не открывал три года — с того дня, когда вещи Элины стали для него не памятью, а раной.
В глубине лежала коробка, перевязанная выцветшей лентой.
Стефан развязал узел, и сердце его сбилось с ритма.
Внутри были письма, старые квитанции о переводах, записки с аккуратным почерком Элины. Деньги уходили в один и тот же центр помощи детям. Рядом лежали расписки за книги, теплую одежду, еду, лекарства.
На одном листке Элина вывела: «Для программы поддержки детей».
Стефан переложил бумаги и увидел рисунок. Детская рука неровно изобразила женщину между двумя девочками. Все трое держались за руки, а внизу крупными буквами было написано: «Спасибо, мама Элина, за книжки».
Он сел, не чувствуя ног…
