Полковник Роман Павлюк прибыл меньше чем через двадцать минут. Он не задавал лишних вопросов, когда получал ночной вызов от Левченко. За годы службы он привык: если Марьяна Степановна говорила «срочно», значит, где-то уже горел не красный, а черный уровень тревоги.
Они прошли вместе слишком много закрытых операций, чтобы тратить время на церемонии. Павлюк знал ее сильные стороны и знал слабости, о которых не говорили вслух: упрямство, привычку брать все на себя, почти болезненную нетерпимость к грязи в собственных рядах. Но сегодня он впервые увидел, как эти качества смешались с материнской болью. Это делало ситуацию опаснее любой внешней атаки.
В кабинете его встретила тишина, старый телефон на столе и взгляд Марьяны. Павлюк видел этот взгляд всего несколько раз — перед операциями, после которых менялись судьбы целых управлений. Но сегодня в нем было что-то личное, настолько острое, что он невольно выпрямился.
— Садись, — сказала она. — Читай.
Он взял телефон Остапа Ковальчука и начал листать заметки. По мере чтения лицо Павлюка каменело. Он не перебивал, не задавал вопросов, только сильнее сжимал аппарат. Когда дошел до записи об Олесе, его губы дернулись. Последнее письмо заставило его долго молчать.
Павлюк был человеком старой штабной школы: сдержанным, осторожным, не склонным к красивым жестам. Но сейчас под его спокойствием поднималась такая злость, что пальцы побелели. Он видел перед собой не просто материал для дела. Он видел провал всей системы контроля, в которой каждый закрытый акт, каждая исчезнувшая жалоба, каждый «недостаток оснований» позволили одному батальону превратиться в застенок.
Ему хотелось немедленно исправить этот провал силой. Так проще: приказ, оцепление, изъятие документов, арест. Но простые решения редко достают до корней. Павлюк слишком хорошо знал, как быстро такие дела обрастают формулировками, как виновные превращаются в «отдельные перегибы», а покровители — в людей, которые «не были поставлены в известность».
— Мразь, — наконец выдохнул он. Это было неуставное слово, но Марьяна не поправила его. — Генерал-майор, я сейчас подниму военную полицию. Через час батальон будет оцеплен, через два Бурлак даст показания, через три…
— Нет.
Павлюк осекся.
— Но…
— Если мы войдем официально, они почуют опасность раньше, чем мы доберемся до серверной. Улики исчезнут, крайним назначат пару сержантов, а те, кто кормился выше, останутся чистыми. И имя моей дочери всплывет в каждом докладе. Этого не будет.
Павлюк понял. Не сразу, но понял. Это была не просто операция против преступника в погонах. Это была война за доказательства, за память погибшего рядового и за будущее Олеси, которое нельзя было превратить в пожизненное клеймо.
Он хотел возразить еще раз, но удержался. Перед ним сидела женщина, которая уже просчитала и силовой вариант, и его последствия. Возражать ей из жалости было бы оскорблением. Оставалось принять задачу и сделать так, чтобы ее риск не оказался напрасным.
— Что прикажете?
Марьяна говорила уже ровно, без дрожи, будто внутри все лишнее сгорело.
— Официально мы проводим внезапную проверку кибербезопасности в девятой дивизии «Каменный вал». Причина — готовность подразделений к отражению усиленных сетевых атак. Настоящая цель — батальон «Вепрь». Инспекционная группа минимальная. Чем меньше людей, тем меньше шума.
Марьяна не просто выбирала легенду. Она строила коридор, по которому враг сам проведет ее к своим тайникам. Обычная силовая проверка заставила бы Бурлака спрятаться за формальности. А проверка серверов давала ей законное право потребовать доступ именно туда, где должны были остаться следы счетов, переписки и приказов…
