В среду я увидела фотографию Назара у моря. Телефон пискнул, пока я стояла у принтера и ждала распечатку сметы. На экране брат сидел на белом лежаке в тёмных очках. Рядом — высокий бокал с трубочкой, за спиной — ровные пальмы, стеклянные перила и такой номер, который не выбирают люди с пустой картой.
Я увеличила снимок. Потом ещё раз. На столике рядом с бокалом лежала пластиковая карта от номера. Всё выглядело дорого, чисто, уверенно. Слишком быстро после отказа, слишком красиво для Назара, который недавно жаловался на кредиты и просил меня «чуть-чуть помочь».
Я набрала маму.
— Мам, Назар улетел?
— Куда? — слишком быстро спросила она.
— Не делай вид, я фото видела.
На том конце что-то звякнуло, будто она уронила ложку.
— Ну улетел. Молодые пусть отдохнут.
— На какие деньги?
— Олеся, ты опять чужое считаешь?
— Он просил у меня.
— Значит, нашёл где-то.
— Где?
Мама помолчала, потом сказала не к месту:
— У отца спросишь, когда вернёшься.
— А отец при чём?
— Да ни при чём. Я просто сказала.
Она говорила быстро, гладко, как всегда, когда врала: про цену сапог, про давление, про то, что Назар «почти всё вернул».
— С домом всё нормально? — спросила я.
— А что с ним будет?
— Я спрашиваю.
— Нормально. Цветы полила, окна открыла. Всё?
— Ключи у тебя?
— У меня, у меня. Сколько можно, Лесь?
Она обиделась. Или изобразила обиду. Я спрятала телефон, потому что из кабинета вышел прораб и позвал меня смотреть очередную таблицу. Работать нужно было дальше, но цифры уже не держались в голове.
Вечером того же дня написала София Андреевна, соседка рядом с моим домом. Я дала ей номер после покупки: женщина она была шумная, любопытная, зато внимательная. То калитку заметит открытой, то банку огурцов принесёт и расскажет все новости улицы.
Сообщение было короткое: «У тебя возле дома чужие».
Я перечитала его несколько раз и позвонила.
— София Андреевна, кто чужие?
— Ой, Олесенька, я не знаю, — зашептала она, хотя обычно её было слышно через два двора. — Мужчина какой-то ходил. С твоим отцом.
— С моим отцом?
— Ну да. У калитки стояли, потом внутрь пошли.
Я села на край гостиничной кровати. Пружина подо мной сухо щёлкнула.
— Когда?
— Вчера ближе к вечеру. Или сегодня днём, точно не скажу. Ветер сильный был, я бельё снимала, потому и заметила.
— Они открывали дом?
— Открывали. Ключами.
Я молчала. Соседка поспешно добавила:
— Может, ты разрешила, я же не лезу. Просто вижу — чужой человек. Думаю, сказать надо.
— Правильно сделали. Спасибо. Он один был?
— С папкой. На чёрной машине. Не наш. Твой отец ему сарай показывал. Потом вроде мать твоя подъехала, или похожая женщина. Далеко было, не совру.
— Они что-нибудь выносили?
— Нет, вроде только смотрели. Но смотрели так… как покупатели смотрят.
После этого я пошла в ванную, включила воду и долго держала руки под струёй. Без мыла, без смысла, просто стояла и слушала, как вода бьёт в раковину.
Я позвонила маме. Она не взяла. Позвонила отцу. Он сбросил. Через несколько минут от мамы пришло: «Не могу говорить, у врача».
Было почти девять вечера.
Я написала: «Кто ходил в мой дом с папой?»
Ответ пришёл не сразу: «Никто. София опять придумывает. Отец проветривал, знакомый зашёл. Ничего страшного».
«Какой знакомый?»
«Приедешь — поговорим».
Это семейное «приедешь — поговорим» означало только одно: сейчас правды не будет. Потом посадят за стол, нальют чай, отец начнёт давить голосом, мама будет вздыхать, а Назар переведёт всё в обиду. Я уже знала этот порядок наизусть…
