— Куда мы летим? — спросила она, когда шум лопастей стал ровнее.
— В административный центр региона. У меня там офис и люди, которым я доверяю. Прежде чем делать следующий шаг, нужно собрать документы.
— Какой шаг?
Клим смотрел в иллюминатор, где под белой пеленой терялись лесные дороги.
— Остап сейчас в большом городе. Через несколько дней должен состояться совет директоров. Если я появлюсь, управление возвращается ко мне. Если нет — он оформит всё на себя.
— Он уверен, что вы не появитесь.
— Уверен.
— Ошибается?
— Теперь да.
Марина заметила, как он коснулся кармана с часами, будто проверял не вещь, а обещание.
— Вы боитесь?
— Боюсь, — ответил он без пафоса. — Это мой брат. Мы росли рядом. Первые годы компании строили вместе. Я не хочу его уничтожать. Я хочу, чтобы он ответил за то, что сделал.
— Иногда это одно и то же.
Клим ничего не сказал.
Офис холдинга занимал верхние этажи стеклянного делового здания на набережной широкой замёрзшей реки. Марина вошла туда в чужой куртке, с лесным холодом в волосах и лицом человека, которому уже не хватает сил прятать усталость. Сотрудники смотрели по-разному: с любопытством, тревогой, подозрением. В этом блеске стекла, в мягкой тишине ковровых дорожек, в ровном свете ламп она чувствовала себя не спасённой, а занесённой из другого мира — такого, где ценой ошибки становится не испорченный договор, а человеческая жизнь.
Клим никому ничего не объяснял. Провёл её прямо в переговорную, закрыл дверь и только тогда сел, поморщившись от боли.
— Юрий, — сказал он помощнику. — Мне нужно всё по тем земельным сделкам. Дальний район, участки под промышленную застройку, год договоров. Цепочка компаний, имена, банковские операции, служебная переписка.
— Это займёт время.
— Времени нет. У тебя двое суток.
— Понял.
— И ещё. Дело Марины Петровны Савчук. Смерть чиновника Петра Ковалюка. Следователи, свидетели, материалы суда. Найди юриста по пересмотру приговоров. Лучшего из тех, кто согласится немедленно.
Марина стояла у окна и смотрела на реку подо льдом.
— Не надо, — сказала она, не оборачиваясь.
— Надо мне, — ответил Клим.
Юрий вышел. В комнате стало тихо.
— Вам нужна одежда, — сказал Клим.
— Не обязательно.
— Обязательно. Здесь есть магазины. Юрий организует.
— Я привыкла обходиться.
— Вижу.
Он говорил мягко, но не отступал.
— Только вы сейчас не в лесу и не за колючей проволокой.
Марина повернулась.
— Пока меня не задержали.
— Пока я здесь, вас не задержат.
— Очень уверенно.
— Не уверенно. Просто у меня есть ресурсы, которых у вас нет. Сейчас пользоваться ими — не каприз, а необходимость.
Она долго молчала. Потом сказала:
— Хорошо.
Это было первое «хорошо», в котором почти не осталось сопротивления…
Ночью Марина спала на нормальной кровати впервые за много дней и всё равно просыпалась каждый час. Тело ещё не верило, что под боком не снег, что дверь не распахнётся от команды, что можно закрыть глаза и не держать в голове маршрут отхода. Зимняя глушь не выходит из человека сразу. Она оставляет настороженность, как дым оставляет запах в одежде.
Клим в это время сидел в переговорной один. Рядом лежали телефон, папки, пустая чашка и часы. Он открыл крышку, провёл большим пальцем по гравировке.
«Всегда вперёд».
Когда мать подарила ему эти часы, ему было одиннадцать. Старый механизм требовал завода каждое утро. Мать тогда сказала: часы останавливаются у тех, кто забывает двигаться. С тех пор Клим почти никогда не забывал.
Остап знал об этих часах. Они говорили о них много лет назад, когда ещё могли разговаривать как братья, а не как противники внутри одной компании. Значит, если Остап отдал приказ, он понимал, что часы будут при Климе. Понимал, что оставляет его умирать с материнской гравировкой в кармане.
Клим закрыл крышку, положил часы на стол и набрал номер.
— Остап?
На другом конце несколько мгновений молчали.
— Клим. Где ты?
Голос брата был ровным. Почти.
— В региональном офисе.
Пауза длилась три секунды. Для Остапа это было много.
— Слава богу. Мы тебя искали. Ты пропал, я уже…
— Не надо.
Снова тишина.
— Совет директоров через несколько дней, — сказал Клим. — Я буду.
Он отключился…
