Через сотню с лишним шагов между соснами проступило тёмное пятно. Сначала оно казалось наростом на стволе, потом обрело человеческие очертания. Мужчина был привязан к дереву. Руки заведены за спину и стянуты так туго, что ткань куртки собралась жёсткими складками. Узел вязали не наспех. Его затягивал человек, который хотел быть уверен: пленник сам не освободится.
Голова мужчины бессильно упала на грудь. Куртка на нём была дорогая, слишком добротная для этой глухой чащи, и по левому боку её рассекал ровный злой разрез. Не ветка. Не зверь. Острый предмет вошёл намеренно и точно. Под курткой темнел свитер, пропитанный кровью. Сама кровь почти перестала течь: мороз умеет закрывать раны быстрее, чем врач накладывает повязку. Иногда это спасает. Иногда только скрывает, сколько уже потеряно.
Марина подошла, задержав дыхание. Мужчина был жив. Дышал неровно, с пугающе длинными провалами между вдохами, но дышал. Она прижала пальцы к шее. Пульс откликнулся слабым, тонким толчком, будто издалека.
— Слышите меня? — спросила она почти шёпотом.
Ответа не последовало.
Марина оглянулась. Несколько пар следов расходились, потом снова собирались в сторону предполагаемой дороги. Если она не ошибалась, где-то там должен был проходить проезд. Ещё в исправительном учреждении, задолго до побега, она изучала обрывки старых карт так тщательно, будто от каждой линии зависела молитва. Ошибаться было нельзя: этого человека привезли машиной, протащили в лес, привязали и оставили.
Верёвка сразу не поддалась. Марина попыталась развязать узел, но пальцы плохо слушались, перчатки давно порвались, а промёрзшая верёвка держала, как металл. Тогда она принялась разматывать виток за витком — медленно, терпеливо, без рывков. Когда последний оборот соскользнул, мужчина повалился вперёд. Она успела подхватить его, хотя в глазах вспыхнули белые круги. Опустила в снег, перевернула на спину и только тогда разглядела лицо.
Ему было около сорока пяти. Тёмные волосы, седина у висков, свежая ссадина над бровью, синяк под глазом. Лицо нельзя было назвать красивым, но оно запоминалось: спокойная порода человека, привыкшего не просить разрешения, а принимать решения. Марина нашла у дерева оторванный кусок ткани, сложила его плотнее, сделала давящую повязку. Затем проверила карманы — без суеты, аккуратно, как на вызове, где каждая секунда принадлежит пациенту.
Документы лежали во внутреннем кармане. Она раскрыла тонкую корочку и замерла.
Клим Андреевич Бойко.
Фотография совпадала с лицом мужчины в снегу, только на снимке он смотрел прямо, уверенно, почти спокойно — так смотрят люди, которым редко отказывают. Фамилия всплыла в памяти не сразу. Медленно, сквозь усталость и холод, как предмет из мутной воды.
Старая газета. В бараке её использовали вместо подстилки. Последняя полоса, деловые новости, снимок с форума, короткая подпись: Клим Бойко, владелец и руководитель крупного холдинга. Состояние оценивали в огромные суммы. Тогда Марина только скользнула глазами по чужой жизни — костюмы, конференц-залы, сделки, слова, никак не связанные с её койкой, баландой и построениями на морозе.
Теперь этот человек лежал перед ней в снегу, с рассечённым боком и следами верёвки на запястьях. Один из самых богатых людей делового мира. А беглая осуждённая держала его паспорт посреди глухого леса.
В другом кармане оказались часы. Старые наручные, потёртые по краям, с треснутым стеклом. Механизм ещё держался: секундная стрелка дёргалась упрямо, будто сама спорила со смертью. На внутренней стороне крышки была гравировка: «К. Всегда вперёд. Мама. 1998». Под стеклом — маленькая фотография: молодая женщина держит на руках мальчика лет восьми, оба смеются.
Марина закрыла крышку и вернула часы в карман. Спутниковый телефон был разряжен до нуля. Никакой помощи. Никакого чудесного звонка. Только она, промёрзший лес и человек, которого кто-то очень старательно убирал с дороги.
Мужчина тихо застонал.
— Не двигайтесь, — сказала она, хотя понимала, что он всё равно её не слышит.
Ей снова пришлось выбирать. Уйти сейчас — значит оставить себе шанс. Остаться — значит, возможно, погибнуть вместе с ним. Она произнесла это вслух, не ему, а себе:
— Ты никому ничего не должна. Ты в бегах. Ты можешь уйти.
Пауза длилась недолго. Потом Марина наклонилась, поправила повязку и уже знала, что не уйдёт…
