По дороге от станции сын признался, что слышал ночной разговор мужа о нас, и мы решили сначала понаблюдать за домом

И всё же одна мысль продолжала меня тревожить. Я снова и снова спрашивала себя, есть ли в произошедшем доля моей вины. Не в ставках Богдана, не в его долгах и не в решении поджечь дом — за эти поступки отвечал только он. Но могла ли я раньше увидеть, насколько далеко он от нас ушёл? Не помогала ли моя готовность принимать любые объяснения Богдану дольше скрывать правду?

Я слишком усердно старалась быть удобной женой. Создавала Богдану тишину, брала на себя быт, не напоминала о собственной оставленной карьере и гордилась тем, что ему не приходится отвлекаться на домашние заботы. Когда появились первые тревожные признаки, я боялась задавать прямые вопросы. Мне казалось: стоит надавить сильнее — и трещина пройдёт по нашему идеальному браку. Поэтому я предпочитала верить словам о сложном проекте, хотя его глаза и поступки говорили обратное.

Возможно, стремление любой ценой сохранить красивую картину сделало меня слепой дольше, чем следовало. Не я породила зависимость мужа и не я толкнула его к преступлению, но внешнее благополучие слишком долго заглушало мою тревогу. Это понимание было болезненным, однако важным. Теперь я знала: доверие не требует молчания, а любовь не запрещает задавать неудобные вопросы.