Жизнь без прикрасВладимир перевёл взгляд на маму. Она стояла возле печки, с фонарём, в земле, и глядела на него так, как, наверное, глядела на складе на водителя: по накладной один груз, а в кузове совсем другой.
— Ты… Старая ты…
— Карга, — закончила мама. — В квартире ты меня так называл. Ира дала запись послушать.
Теперь он понял всё до конца: и зачем топили баню, и откуда шёл дым, и что означал разговор про «по одной и спать». Дураком он не был никогда. Обхватив мешок обеими руками, он развернулся к веранде — и дверь распахнулась навстречу.
— Стоять! Полиция! — произнёс Миша.
Он не кричал. Таким голосом говорят, когда всё уже кончилось. Позади него были Илюша и Денис, теперь без шашлыка. Владимир попятился к печке, к лестнице на мансарду, прижимая деньги к груди. Взгляд метался: маленькое зарешеченное окно, погреб, из которого не выбраться, лестница наверх. Он повернулся к ней.
На третьей ступени стояла Соня. Босая, в пижаме, волосы распущены, рука на перилах. Никто из нас не услышал, как она спустилась. Я ведь велела ей оставаться наверху, что бы ни услышала, даже назвала это приказом. Но ей было двенадцать, и она была дочерью полицейского. Конечно, она спустилась.
Я навсегда запомнила, как переменилось его лицо при виде дочери. Доброты там не прибавилось; появилось рабочее выражение человека, заметившего выход. Мешок он поставил на ступеньку, а к ней протянул обе руки.
— Соня, зайка, это я, папа. Живой. Я вернулся. Иди ко мне, доча. Скажи им, скажи дяде Мише и маме, что я твой папа. Что папу нельзя. Ну иди сюда, зайка.
В голосе действительно была дрожь. Он это умел: с кассиршей, с дорожным полицейским, с банком, с моей матерью. Минута разговора — и собеседник уже кивал.
Соня не кивнула.
Она долго разглядывала его своими серыми, с рыжими крапинками глазами — его глазами. Бороду, поседевшие виски, загорелое лицо. Руки, протянутые к ней. Мешок возле ног.
— Мой папа умер. Я была на похоронах. Три года ему цветы носила — в мае и на день рождения, — сказала она спокойно, будто напоминала давно известное. Потом посмотрела на меня. — Мам, кто этот дядя?
Руки у Владимира опустились, словно из него вытащили то, на чём он держался. Под совой, на тёщиной кухне, у лестницы, где стояла его дочь, больше нечего было сказать. Ни кассирше, ни банку, ни ребёнку. Три года он прожил Владимиром Геннадиевичем, а двенадцатилетняя девочка оставила ему одно слово.
Дядя.
Миша зашёл сзади, взял его за локти и отвёл руки за спину.
Щёлкнуло.
Владимир даже не попытался сопротивляться. Смотрел на Соню, а она — на меня.
— Поднимайся. Я всё тебе расскажу, как обещала. Иди наверх.
Она ушла без оглядки. Денис поднял мешок, Илюша надел перчатки и принялся вслух пересчитывать пачки, теперь уже для протокола. Десять минут назад Владимир делал то же самое, но лицо у Илюши было другое. Миша повёл задержанного на веранду. До кухни доносились их шаги по крыльцу, потом скрип калитки.
Мама вернулась на свой стул, поставила фонарь и посмотрела через стол — на опустевшее место.
— Ну вот. Теперь можно и чай.
Во дворе начинался рассвет. В четыре утра над полями только проступала сирень, а в «Рябиновом круге» уже надрывался первый петух. Кроссовер оставался напротив Нинкиной бани; внутри по-прежнему светилось голубым. Я подошла к машине и постучала в стекло.
Светловолосая девушка смотрела снизу вверх, как смотрят из клетки. Несмытая тушь потекла под глазами, под футболкой округлился живот. Лидия Григорьевна не солгала про пятый месяц.
— Он сказал, за вещами съездим, — прошептала она. — Тёща отдаст, и всё. Обещал за полчаса.
— Как тебя зовут?
— Марина.
— Марина, а его имя ты знаешь?
— Владимир Геннадиевич.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.