Жизнь без прикрасЯ села сбоку, спиной к стене, оставив Жуже свободный вид на дверь. Верхний свет погасила; над плитой осталась лампа. Под ней — чайник, печенье и две чашки. Всё, как две недели назад. Только сова теперь на полке.
Минуло одиннадцать, наступила полночь, потом час ночи. Наконец по потолку скользнули фары. С бетонки машина свернула к нам, проехала метров сто и на ходу выключила свет. Ещё метров пятьдесят двигалась на габаритах, затем встала против Нинкиной бани с дымящей трубой. Мотор стих.
Я чуть отвела занавеску. Тёмный кроссовер, номера не разобрать. На пассажирском месте кто-то смотрел в телефон; салон слабо светился голубым. Водитель вышел, осторожно прижав за собой дверцу, и двинулся вдоль забора. У калитки задержался, посмотрел на освещённый предбанник.
— Ещё по одной, и спать, — громко сказал Денис Илюше, как мы и договаривались. — Завтра на рыбалку.
Мне показалось, пришедший усмехнулся. Калитка поддалась его руке.
Мама не обернулась. Сидела ко мне лицом, к двери спиной, с чашкой в руках. Губы сжаты в нитку. Я кивнула; она ответила таким же кивком.
Шаги приблизились по дорожке, поднялись на веранду. Скрипнула дверь — незапертая, что, видимо, его удивило. Потом шаги прошли по веранде, повернулась кухонная ручка.
Владимир вошёл в прежней толстовке и кепке. Теперь его лицо было не на экране: живое, в полуметре от меня, под лампой над плитой. Сначала он увидел мамину спину, кофту, седой затылок. Открыл рот, собираясь к ней обратиться, и заметил меня.
Он застыл, словно наступил на что-то и ещё не разобрал, на что именно. Секунды три мы смотрели друг на друга. Потом кепка оказалась у него в руке, ладонь прошла от лба к подбородку, прихватила шею. Знакомая кривая улыбка — одной стороной рта.
— Вот и семья собралась. Привет, майор.
Три года я не слышала этого голоса — ни во сне, ни на записях. Записей у меня не было: сниматься он не любил. Теперь я понимала почему. «Привет, майор» — с этими словами он возвращался вечерами и кидал ключи на тумбочку.
— Привет, Владимир.
— Похудела? Или халат такой? Я тебя больше в халате помню. В форме ты будто чужая.
Он осмотрел кухню. Стол, плиту, банки. По сове взгляд прошёл как по банке, ни на миг не задержавшись.
— Васильевна, чай нальёшь? Или опять банкой встретишь?
— Больше банок нет, — сказала мама, не поворачиваясь. — Садись.
Но он ещё стоял, разглядывал клеёнку, газовый баллон у плиты, цветочную занавеску. Покачал головой.
— Ничего у вас не меняется, Васильевна. Три года прошли, будто день. Жить иначе не пробовали? Море, пальмы, гостевой дом. Тебе платят за то, что поживут у тебя, и благодарят ещё. А здесь — погреб с картошкой, Нинка со своим давлением. Вы же не живёте, вы ждёте.
— В картошке хотя бы недовеса нет.
— Это верно. — Он повернулся ко мне. — А ты так в подразделении и осталась? Мать говорила: малолетки, подвалы. Ярош постарался? Хотя выходит, что я. Прости, майор, не хотел, так получилось. Но тебе подходит. С детьми у тебя всегда лучше выходило, чем со взрослыми.
Он занял стул напротив мамы, ко мне боком, положил кепку. Загорелые руки спокойно легли на клеёнку, по-хозяйски. На запястье белел след часов. Кольца тоже не было — лишь светлый ободок на пальце.
— Давай без лишних разговоров. Мать мне позвонила, я в курсе. Золотая она у меня: с того звонка молчала, а тут за пять минут всё выложила. И твой визит, и запись, и даже новый телевизор. Только ничего это не меняет. Заберу своё и уеду. Вы дальше будете жить, ещё лучше прежнего.
— Своё?
— Да, Ира, своё. — Он взглянул на меня почти жалостливо. — Ты их дольщицкими считаешь? Я заработал эти деньги. Два года дом тащил: с администрацией договаривался, с банком воевал. Слава откаты получал и жрал, пока я работал. Всё развалилось из-за него, его и закрыли. Мне рядом садиться за что? За то, что оказался умнее? Забрал заработанное и ушёл. Красиво ведь ушёл. Вадик до сих пор дёргается, зато дом в другом городе купил. За мой счёт. Все довольны.
— Кроме 152 семей.
— Получат они своё. Государство достроит — всегда достраивает, стоит поорать. А мне десять лет сидеть? Ты бы ждала? До первого свидания в колонии, потом капитана себе нашла бы, поудобнее. Я свободу тебе подарил, Ира. Лучше три года без меня, чем десять со мной. Ты посмотри: майор, санаторий, отпуск. И муж домой трупы не носит. То есть это я… Ладно, неважно.
— Все три года ты знал, что дочь к тебе на могилу ходит?
— Знал. — Он пожал плечами. — Маленькая она, забудет. Дети всё забывают. Я, между прочим, там, далеко, ей к восемнадцати годам деньги откладывал. Чтобы не от твоей ментовской зарплаты зависеть.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.