Марина шагнула вперёд с кофейником. Движение выглядело неловким, почти случайным: серебряный край задел плечо Вадима, горячий кофе плеснул на галстук и дорогой пиджак. Тот с руганью оттолкнулся от стола, чуть не опрокинув стул.
— Ты куда смотришь, дура?
— Простите, господин Вадим, зацепилась каблуком за ковёр.
Марина уже схватила салфетку и принялась вытирать лацкан. Она суетилась ровно настолько, чтобы оказаться у него под руками, закрыть обзор и не дать немедленно вернуться к разговору. При этом голос оставался совершенно спокойным.
— Химчистку оплачу. Жалко такую ткань, конечно, очень жалко.
— Отойди от меня! Руки убери!
Он оттолкнул салфетку. Богдан произнёс его имя — негромко, но так, что Вадим сразу обернулся.
Приступ отступил. Нескольких выигранных секунд хватило, чтобы дыхание выровнялось, а на лице снова появилась та холодная сосредоточенность, которую здесь знали все. Богдан смотрел на него без видимого раздражения. От этого взгляд становился ещё тяжелее.
— В моём доме на моих работников не кричат. Запомни. И ещё: состояние моих ног ничего не говорит о том, сколько у меня власти. За два грузовика к полуночи должны сгореть четыре их склада. Если ты больше не способен выполнять свою работу, твоё место займёт другой. Мы друг друга поняли?
Вадим провёл салфеткой по галстуку. Теперь в его движениях не было прежней развязности. Он сглотнул и опустил глаза.
— Поняли, босс.
— На этом всё.
Присутствующие поднялись слишком быстро для людей, которым хотелось продолжать встречу. Мельник проводил их к выходу. Когда двери за ними закрылись, Богдан опустил подбородок и долго выдыхал, позволяя плечам наконец расслабиться. Боль в пояснице никуда не исчезла, просто больше не было необходимости прятать каждую её примету.
Марина собирала чашки, стараясь не греметь посудой.
— Ты ведь не споткнулась, — сказал он, всё ещё глядя вниз.
— С моей ловкостью удивительно, что я до сих пор цела. Здесь такие коварные ковры.
Она стёрла кофейную каплю с полированного стола. Богдан поднял голову. Марина поймала его взгляд и на этот раз увидела в нём не подозрение. Он понимал: она заметила приступ и могла сделать вид, что ничего не происходит. Вместо этого направила злость опасного человека на себя.
— У Вадима тяжёлый характер, — произнёс он. — Такие вещи он помнит. Не стоило тебе рисковать из-за меня.
Марина перехватила поднос, уперев его краем в бедро.
— Однажды я возвращала недожаренный бургер поварам, которые под наркотиками размахивали мясным тесаком. После этого пятно на пиджаке сердитого мужчины впечатляет гораздо меньше, господин Коваль.
Богдан улыбнулся. Не широко, только чуть приподнял уголки губ, но лицо сразу изменилось: за постоянной настороженностью проступили ум и обаяние, которые Марина прежде лишь угадывала. От этой перемены у неё неожиданно сжалась грудь.
— Я тебе благодарен, Марина.
Она кивнула, заняв руки подносом, словно именно сейчас особенно важно было удержать его ровно.
— Принесу холодное для спины. Минут через десять.
Её шаги удалялись по паркету. Богдан продолжал смотреть на дверь, хотя она уже закрылась. Оставшаяся после совещания тишина больше не казалась такой безжизненной.
Через два дня в западном крыле отказало кондиционирование. Остап занимался ответным ударом по конкурентам, и ремонтников пришлось сопровождать Марине. С самого утра она водила татуированных мастеров по дому, разбираясь вместе с ними в бесконечных переходах. В душных помещениях быстро становилось жарко; к полудню одежда прилипала к спине, а сил почти не осталось.
На большую кухню она пришла только за водой. Хотелось хотя бы пять минут никуда не идти, никому ничего не показывать и не отвечать на вопросы. Однако из кладовой вышел Вадим с зелёным яблоком в руке.
Марина остановилась. Вместо дорогого костюма на нём были тёмная рубашка с застёжкой у ворота и кожаная куртка. Так он больше походил на того, кем являлся: человека, привыкшего добиваться своего силой. Но насторожила её не одежда. При здешней охране Вадим не должен был свободно бродить по дому один…
