— На мне восемьдесят тысяч долга. Людям, которым я должна, безразлично, что со мной будет. Утром открываю глаза — он никуда не делся. Ложусь спать — тоже. Вы не можете заставить ноги двигаться, а я не могу заставить свою жизнь сдвинуться с места. Всё время одно и то же: выход нужен, а его нет.
Она говорила негромко и смотрела прямо на него. Это не было жалобой или просьбой: Марина лишь объясняла то, о чём он наконец спросил.
— Поэтому я вас не жалею. Я понимаю, каково сидеть в темноте и знать, что никто не придёт за тебя всё исправлять.
Богдан слушал, опираясь локтями на колени. Женщина в потёртой одежде больше не выглядела случайной работницей, которую Мельник привёл через агентство. Её упрямство, привычка не жаловаться, эта почти раздражающая способность продолжать дело — всё обрело другое объяснение. Он узнавал в ней ту выносливость, которую сам давно принимал за злость.
Наклонившись ближе, он произнёс:
— Раз помощи ждать неоткуда, может, придётся выбираться вместе.
От его голоса у Марины неожиданно пробежала дрожь по спине. Она удержала взгляд; между ними оставалось совсем небольшое расстояние, освещённое лежащим на полу фонариком.
— Похоже на то, — ответила она.
За столом в парадной столовой сидели четверо мужчин. Мельник остался у окна, прямой и настороженный. Богдан занимал место во главе: тёмный строгий пиджак, чёрная рубашка, спокойное лицо. Стол скрывал нижнюю часть тела, и на первый взгляд в хозяине дома нельзя было заметить перемен. Он снова выглядел человеком, за которым остаётся последнее слово.
Марина обходила сидящих с тяжёлым серебряным кофейником. Ей отвели простую роль: появляться, когда требуется наполнить чашку, и сразу переставать существовать для присутствующих. После многих лет в закусочных она умела это делать. Незаметность, впрочем, не мешала видеть больше, чем от неё ожидали.
Мужчина справа от Богдана постукивал золотым перстнем по блюдцу. Широкие плечи, тяжёлая рука, маленькие нетерпеливые движения. Его звали Вадимом, и по тому, как остальные прислушивались к нему, было ясно, что силы у него достаточно. Но внимание Марины привлёк взгляд: тот снова и снова опускался туда, где под столом виднелись колёса кресла.
— На набережной мы теряем деньги, — произнёс Вадим. — Забастовка не заканчивается. Профсоюзы чувствуют, что в доках ослабла хватка. Им нужно напомнить, кто там распоряжается. Лучше, если ты приедешь лично.
Слова звучали почти почтительно. Только настойчивость, с которой он выговорил последнее, превращала предложение в проверку. Богдан не торопился отвечать: поднял маленькую чашку, отпил эспрессо и поставил её перед собой.
— Переговоры с профсоюзами я веду сам. Для этого ездить туда не требуется. Твоя задача — порядок на улицах. Мы уже распределили обязанности.
Вадим чуть придвинулся к столу.
— Обстоятельства другие. Говорят, ты больше не держишь дела в руках. Сидишь здесь, привязанный к креслу, а поставки защитить некому. Во вторник конкуренты увели два наших грузовика. Они уже ничего не боятся.
Перстень перестал звенеть о блюдце. Остап отошёл от окна; его рука приблизилась к краю пиджака. Никто больше не взял чашку и не пошевелил стулом. Марина стояла чуть позади Богдана и видела его левую кисть, скрытую от остальных под столешницей.
Пальцы так сильно вцепились в брюки на бедре, что кожа на суставах стала белой. Начинался спазм. По неподвижному лицу почти ничего нельзя было понять, лишь у виска выступила капля пота. Именно сейчас, когда от него ждали безупречной выдержки, боль отнимала силы, необходимые, чтобы её изображать.
Вадим заметил короткую заминку. Уголок рта приподнялся: чужое усилие он принял за растерянность и уже почувствовал себя сильнее…
