Тот вторник положил начало неделе мелких, изнурительных столкновений. Для Богдана комната оставалась последним местом, в котором всё должно было подчиняться ему. Он защищал эту власть с упрямством человека, которому почти нечего больше защищать. Марину вызывали в самые неудобные часы, а в остальное время он мешал ей работать жарой и грохотом музыки.
В три часа ночи он потребовал стейк. Когда она принесла заказ, тарелка полетела на пол.
— Такое сырое я есть не буду.
Он смотрел в тёмное окно, пока Марина собирала еду и вытирала с паркета мясной сок и жир. Дорогой ужин отправился в мусор.
— Тогда оставлю вам батончик с мюсли.
В другой раз термостат оказался выставлен на двадцать девять градусов. Богдан ждал жалобы, пока она отмывала ванную, но дождался только закатанных рукавов. По её лбу стекал пот, а межплиточные швы постепенно становились белыми. Оглушительный, резкий джаз тоже не помог: на следующую уборку Марина пришла с дешёвыми мягкими берушами.
Больше всего его бесила её деловитость. Человек, привыкший распоряжаться чужими жизнями, приказывать убивать и калечить, оказался для неё источником вполне устранимого беспорядка. Она не отрицала его жестокости — просто не давала ему управлять собой через страх. Каждая вымытая тарелка, каждый спокойно вынесенный поднос оставляли Богдана наедине с бессилием, от которого он и пытался избавиться.
На восьмой день с моря потянуло тяжёлой сыростью. Приближалась непогода, и Богдан с утра едва сдерживался. По бёдрам и икрам будто пробегали электрические разряды. Ноги не двигались, однако боль в них не унималась, не позволяла ни отвлечься, ни найти удобное положение. Он сжимал подлокотники так долго, что сводило уже руки.
С охапкой чистого белья вошла Марина. Положила его возле кровати и потянула скомканную простыню.
— Не лезь туда!
Она продолжала заправлять угол свежей простыни.
— Бельё сегодня меняем, господин Коваль.
— Я велел не трогать!
Кулак ударил по столику, закреплённому на кресле. Керамическая кружка опрокинулась; вода пролилась на колени и сиденье. Богдан осёкся на полуслове. Несколько секунд он смотрел на расползающееся по брюкам мокрое пятно, словно не понимал, откуда оно взялось.
Марина обернулась и сразу увидела, что случилось. Но он уже покраснел: разлитая вода слишком напоминала другую беспомощность, ту, которой он стыдился заранее и сильнее всего. Ярость вернулась прежде, чем она успела произнести хоть слово.
— Чтобы тебя здесь не было. Ни в комнате, ни в доме!
Марина подошла к шкафу с бельём. Взяла большое полотенце и вернулась. Его ладонь скользнула к боковому карману кресла, где лежал заряженный пистолет.
— Прикоснёшься — пожалеешь.
Она остановилась, оставив между ними примерно шестьдесят сантиметров, и бросила полотенце ему на грудь.
— Вытрите воду. А я достану сухие брюки. Какие удобнее, чёрные или серые?
Он вцепился в полотенце.
— Ты не понимаешь слов? Работы у тебя больше нет. Убирайся!
— Расчётами со мной занимается Мельник. Его здесь нет, так что вопрос придётся отложить.
Марина открыла ящик тяжёлого комода и вынула серые спортивные брюки. Говорила она без торжества, почти буднично, и от этого возразить ей становилось ещё труднее.
— И дело ведь не во мне. Вам больно, поэтому вы срываетесь.
— Что ты можешь знать?
Он пытался промокнуть ткань на коленях; дрожащие пальцы плохо слушались. Марина задержалась у комода с сухой одеждой в руках.
— Достаточно вижу. Вам плохо. Вы привыкли, что одного вашего взгляда хватает, чтобы человек отступил. Вот и сейчас отгоняете всех, лишь бы не подходили близко. Потому что вблизи заметно кресло. А вы почему-то решили, будто из-за него перестали быть мужчиной.
Полотенце застыло у него в руках. В комнате стало слышно ровное гудение кондиционера. Богдан смотрел на неё так, что другой человек предпочёл бы немедленно взять слова обратно. За куда меньшую дерзость люди исчезали навсегда; он привык, что окружающие это помнят.
— Тебе жить надоело?
— Наоборот. Мне нужно платить за квартиру и выбираться из долгов. Я отмывала фритюрницы в придорожной забегаловке, пока на руках не выступали волдыри. Два года подряд выслушивала звонки коллекторов: мой бывший подделал подпись и взял на меня кредит. После такой жизни ваше дурное расположение духа, господин Коваль, почти передышка.
Она положила брюки на кровать, уже не желая продолжать спор.
— Когда смените одежду, позовите. Я закончу с постелью.
Латунная ручка легла ей в ладонь. В этот момент за спиной прозвучало:
— Марина.
Он прежде ни разу не называл её по имени. Она остановилась, но не повернулась, давая ему возможность договорить без её взгляда…
