После карьера их не повезли в местное отделение. Слишком много дверей там открывалось с их ключей, слишком много телефонов могло зазвонить раньше протокола. Проверочная группа выбрала старый бункер под заброшенным кирпичным заводом — глухое подземное помещение, где когда-то хранили оборудование и аварийные запасы. Теперь там оставались бетонные стены, ржавые трубы и одна лампа под низким потолком. Влага сочилась из швов, на полу стояли тёмные лужи. Воздух пах плесенью, мокрым железом и концом.
На двух стульях в центре комнаты сидели Роман Ковалюк и Остап Левицкий. Руки у них были стянуты служебными хомутами, у двери молча дежурили двое из проверочной группы. Роман едва держался прямо после ранения, лицо его заплыло синяками. Левицкий выглядел почти целым, но его трясло сильнее. С него слетела вся кабинетная гладкость. Без стола, удостоверения и чужих подчинённых он оказался просто худым человеком с серым лицом.
Дарине позволили войти ненадолго: именно она принесла документы, записи и ту правду, которую эти двое годами прятали за чужими спинами. Она стояла у двери, курила папиросу и молчала. Дым поднимался к лампе, расползался под потолком. Она смотрела на них без злости. Злость была слишком живой эмоцией для этих двоих.
Ей казалось странным, что после всего они занимают так мало места. В её памяти Ковалюк и Левицкий десять лет были огромными: один — как рука, толкнувшая в пропасть, другой — как печать, закрывшая крышку. А теперь перед ней сидели двое усталых, испуганных мужчин, которым больше нечем было прикрыться. Ни стены кабинета, ни чужой погон, ни золотая цепь, ни ровный голос не могли вернуть им прежний рост.
— Дарина, — первым заговорил Левицкий. Голос сорвался, и он кашлянул, пытаясь вернуть себе привычную интонацию. — Ты умная женщина. Всё ещё можно уладить. Ты же понимаешь, что сейчас начнутся проверки, показания, передачи дел. Тебя используют и выбросят. А я могу помочь.
— Ты уже помог однажды.
— Тогда были другие обстоятельства. Другие правила. Нам всем приходилось выживать.
— Моей матери тоже приходилось. Только у неё не было твоих кабинетов.
Левицкий облизнул губы.
— Деньги. Документы. Выезд. Новая жизнь. Я знаю людей. Дам всё, что попросишь.
Дарина достала синюю тетрадь. Не ту, настоящую, а копию, сделанную на случай разговора. Положила её на железный стол рядом с двумя бутылками водки и старой пепельницей из забегаловки «Перевал». Такой же тяжёлой и грязной, как та первая ночь, с которой началось её возвращение.
— Шестнадцатое мая, — прочитала она. — Вывоз меди. Подпись Ковалюка. Получено через Левицкого. Сорок тысяч в старых деньгах. Помнишь?
Левицкий отвёл глаза.
— Я подписывал много документов.
— А этот подписал так, что меня арестовали у проходной. Мама стояла рядом с сумкой продуктов. Ты прошёл мимо и улыбнулся. Помнишь?
Он молчал. Молчание было красноречивее признания.
Роман поднял голову и хрипло рассмеялся.
— Чего ты перед ней ломаешься, Остап? Она ничего не сделает. Кишка тонка. Она всю жизнь правильной хотела быть. Даже сейчас судом пугает.
Дарина подошла к нему и положила ладонь на плечо. Ковалюк дёрнулся, но проволока удержала.
— Ты всегда был глупым, Роман. Думал, что кожаный плащ делает тебя хозяином. Но ты не хозяин. Ты цепной пёс. А когда пёс слишком громко лает, хозяин берёт верёвку.
— О чём ты?
Она достала диктофон и нажала кнопку. Из динамика послышался голос Левицкого, записанный накануне в машине, когда тот ещё верил, что Дарина не слышит:
— Ковалюк стал опасен. Слишком много знает, слишком много пишет. Как разберёмся с женщиной, его надо убрать. Спишем на разборку. Люди найдутся.
Роман медленно повернул голову к Левицкому. В его глазах вспыхнула такая ненависть, что лампа будто стала ярче.
— Сука, — прошептал он. — Я на тебя десять лет работал.
— Роман, это не так, — быстро сказал Левицкий. — Это вырвано из разговора. Она нас сталкивает.
— Поздно, — сказала Дарина. — Вы столкнулись задолго до меня. Я только подвела зеркало…
