Луч фонаря скользнул по стеллажам, по пыльным корешкам дел, по полу, где оставались крошки кирпича. Ковалюк шёл первым. В руке у него был пистолет с глушителем. Кулак держал цепь, намотанную на ладонь. После кафе и последующих провалов он выглядел не страшнее, а злее, как пёс, которого долго дразнили через решётку.
Подвал сразу выдал их характер. Ковалюк двигался осторожно, но хотел выглядеть смелым; фонарь в его руке чуть дрожал, и луч поэтому всё время срывался с полок на потолок. Кулак, наоборот, шумел нарочно, звякал цепью, дышал тяжело, будто надеялся испугать темноту. Ни один не понимал, что в этом месте грубая сила работает хуже памяти. Дарина знала каждый звук вокруг и терпеливо ждала, когда они сами подойдут к её тени.
— Даша, — позвал Роман. — Выходи. Хватит бегать. Отдай папку и тетрадь. Я обещаю, что закончу быстро.
Из темноты ответил её голос:
— Ты обещал и раньше. Моей матери — что присмотришь за квартирой. Мне — что правда всплывёт. Отцу — что не тронешь его работу.
Ковалюк резко развернулся и выстрелил на звук. Пуля вошла в папки, подняв облако бумажной пыли.
— Покажись!
— Я и так здесь, Роман. В каждой твоей бессонной ночи. В каждом телефонном звонке, которого ты боишься.
Дарина бросила кирпич в сторону Кулака. Он рефлекторно дёрнулся, и этого хватило. Она выскочила из тени, ударила его рукояткой пистолета в висок и подсекла ногу. Цепь звякнула по бетонному полу. Кулак повалился, захрипел, пытаясь подняться.
Ковалюк выстрелил снова, но Дарина уже ушла за другой ряд стеллажей. Лучи фонарей метались, рвали темноту на куски, но сама темнота была за неё. Она знала, как двигаться в тесном пространстве, где каждый звук может стать последним.
— Тебя всё равно расстреляют, — прошипел Роман. — Левицкий поднял всех. Бондаренко поднял всех. Ты никто.
— Нет, Роман. Я твоя совесть. Поэтому ты и хочешь меня убить.
Она нажала кнопку магнитофона. Старый голос Левицкого заполнил подвал, отражаясь от стен и железных полок:
«Главное — чтобы дело легло чисто. На неё. И без хвостов».
Ковалюк застыл. Фонарь в его руке дрогнул. На лице появилось выражение человека, который услышал не запись, а приговор из могилы.
— Откуда?
— Отец был умнее вас всех. Он понимал, что крысы обязательно начнут грызться, но хотел оставить людям не слухи, а доказательства.
Кулак попытался подняться. Дарина ударила его ногой в грудь, заставив снова упасть. Роман остался один. В его взгляде менялась злость: она превращалась в торг.
— Даш, давай договоримся. Сейчас ещё можно. Я дам тебе документы, деньги, вывезу за границу. Будешь жить спокойно. Тебе же не нужна эта война до конца.
— Деньги не вернут мне десять лет. И мать не вернут.
— Тогда чего ты хочешь?
— Чтобы ты начал бояться так, как боялись все, кого ты ломал.
Она вышла на свет, держа его на мушке. На лице у неё не было ни торжества, ни ненависти. Только холодная усталость.
— Стреляй, — сказал Ковалюк тихо. — Давай. Ты же за этим пришла?
— Нет. Смерть для тебя слишком короткая. Ты пойдёшь под суд. Не под тот, который ты купил. Под тот, где твои же хозяева будут спасать себя, сливая тебя по частям.
— Тебе никто не поверит.
— Мне не надо, чтобы верили. Бумаги уже говорят.
Она отступила к выходу, держа ящик под мышкой. Ковалюк не двинулся. Он смотрел на бобину, которая ещё крутилась на магнитофоне, и впервые видел свою жизнь со стороны: не власть, не успех, не хозяин города, а цепочка подписей, сделок, предательств и чужих смертей.
Наверху начинало светлеть. Дарина вышла из архива, вдохнула холодный воздух и подошла к телефонной будке. Пальцы были в крови и кирпичной пыли. Она набрала номер, который нашла в одной из старых записей отца — не местный, не ковалюковский, не левицкий.
На том конце ответили не сразу.
— Проверочная служба, дежурный.
— Записывайте, — сказала Дарина. — У меня материалы по делу о хищениях, незаконных приговорах и связи местной власти с преступными группами. Подлинники у меня. Копии уже уходят по нескольким каналам.
— Назовитесь.
— Меня уже называли мёртвой. Этого пока достаточно.
Она положила трубку. Через дорогу из архива выбежал Ковалюк. Он пытался завести машину, дёргал дверцу, ругался, озирался. Город стал для него таким же капканом, каким он хотел сделать его для Дарины. Она смотрела на него из тени будки и знала: теперь время работает не на него…
Ещё вчера он посылал людей перекрывать улицы, будки, вокзал, подвалы, чужие двери. Теперь сам оглядывался на каждый угол и не мог понять, где безопасно. Так быстро меняется человек, когда из хозяина превращается в улику. Дарина почти не испытывала удовлетворения. Ей было важно другое: впервые за десять лет он бежал не за добычей, а от правды, и правда шла за ним без оружия, без крика, без спешки…
