Старик был худым и жилистым, в выцветшей фланелевой рубашке и ватных штанах. Морщины глубоко прорезали лицо, делая его похожим на старую кору, а светлые цепкие глаза не выражали ни удивления, ни испуга.
Василий Савельевич Кравец прожил в северном лесу больше зим, чем Гончаренко носил форму. Он подхватил Ларису под мышки сильными сухими руками и легко поднял, будто она весила не больше охотничьего мешка.
«Садись к печке, только металла не касайся — обожжешь кожу и не почувствуешь».
Он усадил ее на табурет, снял с края печи закопченный чайник и налил в эмалированную кружку темный кипяток. К запаху дров добавился аромат крепкого чая и сушеного смородинового листа. Кравец щедро насыпал сахар, размешал алюминиевой ложкой и вложил кружку в ее негнущиеся руки.
«Мелкими глотками. Не спеши».
Горячий металл обжигал ладони, но Лариса почти не ощущала боли. Первый сладкий глоток прошел по пищеводу, и тело словно получило сигнал, что немедленная смерть отступила.
Тогда начался откат. Ее затрясло всем телом — не мелкой дрожью, а крупными судорогами. Зубы ударялись о край кружки, плечи подбрасывало, колени ходили ходуном. Организм пытался восстановить кровоток и заново запустить мышцы.
В оттаивающих пальцах рук и ног появилась резкая боль, похожая на раскаленные иглы под ногтями. Старик не утешал и не пугался: он знал, что боль и озноб означают возвращение жизни.
Кравец сел напротив, достал кисет, свернул самокрутку из газетной полоски и прикурил от лучины. Горький запах дыма смешался с сырой шерстью пальто. Дрова потрескивали ровно, создавая вокруг маленький остров безопасности.
Он не стал сразу снимать с нее промерзшую одежду и подносить ноги к огню. Слишком быстрое отогревание могло навредить сильнее холода. Старик лишь подложил под сапоги сухую тряпку, отодвинул табурет на безопасное расстояние и следил, чтобы Лариса оставалась в сознании. Его движения были точными и экономными, накопленными за десятки зим.
Савченко пыталась удержать кружку ровно, но чай выплескивался на пальцы. Каждая новая волна дрожи проходила от позвоночника к плечам и возвращалась в колени. Ей было стыдно за неподконтрольное тело, хотя разум понимал бессмысленность этого чувства. Воля могла заставить человека идти, но не могла мгновенно отменить законы кровообращения.
Кравец ни о чем не спрашивал. Он видел следы на одежде: глубокий снег, долгое движение, отсутствие зимнего снаряжения. По тому, как женщина каждые несколько секунд касалась груди, старик понял, что она несла под пальто предмет, который боялась потерять больше, чем сознание.
Минут через десять судороги стали слабее. Лариса допила чай, поставила кружку на пол и сделала первое осмысленное движение. Она не сняла сапоги и не осмотрела руки. Вместо этого расстегнула пальто и достала диктофон.
Поднесла аппарат к керосиновой лампе, проверила корпус, нажала перемотку. Моторчик тихо зажужжал. Пленка не порвалась, батарейки сохранили заряд.
Лариса включила воспроизведение. Сквозь треск печи в тесном зимовье раздался искаженный, но легко узнаваемый голос Гончаренко. Он говорил о несчастном случае, называл его третьим за месяц и спокойно объяснял, что женщина в таком пальто через два часа уснет навсегда.
Она остановила запись. Главная улика пережила мороз вместе с ней.
Кравец выпустил дым и внимательно посмотрел сначала на импортный аппарат, потом на серое лицо гостьи. Она не плакала, не жаловалась и не рассказывала о пережитом. Ее интересовало лишь, сохранилось ли доказательство.
Старик понял, что перед ним не заблудившаяся горожанка. Он видел человека, которого привезли сюда намеренно и который, едва вернув способность двигать пальцами, начал проверять пленку. Для объяснения такого поведения фамилия местного начальника была почти единственным возможным ответом.
Лариса, в свою очередь, оценивала хозяина зимовья. На стене висело оружие, возле двери стояли широкие лыжи, на полках лежали аккуратно сложенные припасы. Перед ней был человек, привыкший рассчитывать только на себя и жить вне поселковой зависимости. Он мог выдать ее из осторожности, но его спокойная реакция на голос майора говорила об обратном: Гончаренко здесь не обладал той властью, которую считал безграничной.
Запись прозвучала всего несколько секунд, однако этого хватило, чтобы между ними установилось молчаливое понимание. Старик услышал не жалобу и не пересказ — он услышал самого начальника, уверенно говорящего о смерти гостьи. После такой пленки вопрос был уже не в том, верить ли Савченко, а в том, сколько времени осталось до появления преследователей.
Кравец стряхнул пепел в пустую консервную банку и задал один короткий вопрос, в котором уже содержалась вся история поселка: «Гончаренко?»…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
