Назар остановил машину у тихого кафе в старом районе. Небольшое помещение с дерматиновыми диванами, стеклянными чашками в металлических подстаканниках и витриной, где пирожные выглядели так, будто давно устали притворяться праздничными.
— Чай? — спросил он.
— Да, — ответила Олена.
Они сели у окна. Назар сделал заказ и некоторое время молчал. Не неловко, не напряженно. Он умел молчать так, будто молчание не пустота, а пространство, в котором человеку можно прийти в себя.
Потом сказал:
— Я туда приехал поблагодарить вас. Не знал, что вы окажетесь… в такой ситуации.
— А я приехала выйти замуж, — сказала Олена. — Тоже не знала, что окажусь в такой ситуации.
Он посмотрел на нее внимательно, без жалости, и этим взглядом не сделал боль хуже.
— Злата в реанимации. Я звонил по дороге. Состояние стабильное.
— Хорошо.
— Это ваша работа.
— И ее тоже. Она крепкая девочка.
— В мать, — тихо сказал Назар.
Олена не стала спрашивать. Некоторые слова нельзя раскрывать вопросом, когда человек еще не готов. По тому, как он произнес «в мать», было ясно: там есть боль, к которой нужно подходить осторожно.
Принесли чай. Олена обхватила стакан ладонями и только тогда заметила, что пальцы дрожат. Не от холода. После сложной операции так бывало часто: пока работаешь — тело послушно, а потом напряжение уходит, и руки вдруг выдают все, что ты удерживала.
Назар заметил. Ничего не сказал.
Вдруг он посмотрел на ее платье и произнес:
— Платье у вас уже есть.
Олена подняла глаза.
— Что?
— Если что, я свободен.
Он сказал это почти серьезно. Только в уголках глаз дрогнуло что-то едва заметное.
Олена смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять, шутка это или способ не дать ей рассыпаться прямо за столом.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Запомню.
За окном начался мелкий дождь. Такой апрельский, нерешительный, будто небо просто напоминало о себе. Олена пила чай и думала, что нужно позвонить матери. Сказать: «Мама, девочка жива. Со мной тоже все в порядке».
И это была правда. Странная, непривычная, оглушительная, но правда.
Домой Назар отвез ее около половины третьего. Дорога прошла почти без слов. Он устал страхом за дочь, который держал в себе несколько часов. Она устала операцией и тем залом, где ее предали под музыку и звон бокалов. Усталость была разной, но одинаково забирала слова.
У подъезда Назар не стал выключать двигатель.
— Спасибо, — сказала Олена.
— За что?
— За то, что увезли.
Он кивнул.
— Я завтра зайду к Злате. Нужно проверить послеоперационное состояние.
— Это не ваша обязанность.
— Я знаю.
— Тогда просто приходите, — сказал он. — Ей будет спокойнее. И мне тоже.
Олена поднялась на третий этаж. В квартире было тихо. В прихожей стояли туфли Вадима, и она несколько секунд смотрела на них, пытаясь понять, как теперь называется это место. Их квартира? Его квартира? Временное жилье, из которого ей придется уйти?
Но думать об этом сегодня она не могла.
Олена сняла кремовое платье, аккуратно повесила на плечики — привычка из общежития, где каждую вещь приходилось беречь, — и легла прямо поверх покрывала.
Уснула почти сразу.
В шесть вечера ее разбудил звонок. Мама.
— Олена, — голос Марии Семеновны был ровным, но в этой ровности чувствовалось усилие. — Рассказывай.
— Откуда ты знаешь?
— Раиса звонила. Ее родственница была среди гостей.
Олена закрыла глаза. Потом рассказала коротко, без подробностей: операция, опоздание, Вадим зарегистрировался с Катериной, она ушла.
Мать слушала молча. Когда Олена замолчала, пауза длилась несколько секунд.
— Девочка выжила?
— Да. Состояние стабильное.
— Значит, главное ты сделала правильно.
— А остальное?
— И остальное тоже.
— Это разные вещи, мам.
— Нет, — сказала Мария Семеновна спокойно. — Это одна вещь. Ты не бросила того, кто зависел от тебя. И не осталась там, где бросили тебя.
Олена не ответила. Мать умела говорить красиво о книгах и учениках, но о сердечных делах всегда говорила коротко. Зато почти всегда точно.
На следующий день Олена позвонила в юридическую консультацию. Все оказалось проще, чем могло бы быть, и одновременно болезненнее. Ее брака с Вадимом не существовало. Вадим Литвиненко и Катерина Остапенко были зарегистрированы официально в 12:41.
Квартира была съемной, договор оформлен на Вадима. Значит, Олене нужно было съехать.
Она позвонила ему сама.
— Олена, я хотел объяснить, — начал Вадим.
— Не нужно. Тебе надо забрать вещи?
— Надо.
— Завтра с десяти до двух меня не будет дома.
— Хорошо.
Разговор закончился. Никаких криков, слез, вопросов. Возможно, именно это и показало ей окончательно, как мало живого осталось между ними еще до того дня.
Ее вещей оказалось немного: два чемодана, коробка с книгами, рабочая сумка. Олена перевезла их к Ольге Рябчук, старшей операционной сестре, которая жила одна и когда-то давно сказала: «Если вдруг что — комната свободна».
Ольга открыла дверь, посмотрела на чемоданы и спросила только:
— Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне, пили чай, и Ольга не задавала вопросов. В тот вечер это было самой правильной помощью.
Клиника на следующее утро встретила Олену привычным запахом антисептика, гулом лифта и быстрыми шагами по коридору. Лариса пробежала мимо с историей болезни и бросила на ходу:
— Гринюк, тебя ждут в третьей палате.
Не «как ты», не «мы слышали», не сочувственный наклон головы. Просто работа. Олена была благодарна за этот тон.
В третьей палате лежала Злата. Маленькая, худенькая, с темными кругами под глазами и капельницей в руке. Но глаза были открыты, серьезные и внимательные.
— Это вы? — спросила девочка.
— Я.
— Вы та доктор, которая чинила мне живот?
— Примерно так.
Злата некоторое время рассматривала ее с важностью, которая бывает у детей и у очень старых людей.
— А вам было страшно?
— Немного, — честно сказала Олена.
— Мне тоже. Но потом я уснула, и стало не страшно.
Назар сидел в углу палаты, чуть в стороне от кровати. С телефоном в руке, но без рассеянности: он сразу поднял голову, когда Олена вошла, и встал.
— Доброе утро.
— Доброе.
Олена проверила шов, температуру, цвет кожи, дыхание. Все было хорошо настолько, насколько может быть хорошо после такой операции на третьи сутки.
— Крепкая у вас девочка, — сказала она Назару.
— В мать, — ответил он снова.
На этот раз Олена спросила:
— Давно?
— Три года.
Он произнес это просто, как факт, который уже стал частью жизни. Олена кивнула и не стала продолжать. Бывают чужие потери, рядом с которыми лучше не шуметь…
