Ярина повернулась к ней. За многие годы дружбы она слышала от Марьяны многое: мечтательные рассказы о большой любви, смешные рассуждения о судьбе, восторги от старых романтических историй. Но чтобы свадебное платье назвали удобным, как рабочий халат или зимние ботинки, — такого ещё не было.
Выйдя из салона, они некоторое время шли молча по пешеходной улице. В витринах отражались девушки с пакетами, пожилые пары, дети с мороженым, чьи-то счастливые лица. Ярина несколько раз хотела заговорить, но сдерживалась. Наконец не выдержала.
— С тобой что-то происходит, — сказала она тихо. — Только не говори, что всё нормально. За неделю до свадьбы ты должна была бы светиться. А ты выглядишь так, будто тебя ведут не под венец, а на суд.
Марьяна остановилась возле небольшого кафе. На летней площадке пахло сиренью и крепким кофе. За соседними столиками кто-то смеялся, кто-то спорил о пустяках, кто-то держал ладонь любимого человека так естественно, словно иначе и быть не могло. Марьяна долго смотрела на эти руки, на лица прохожих, на старика, который поправлял платок на плечах своей жены. Потом медленно села.
— Помнишь, как мы в детстве играли в свадьбу? — спросила она вдруг.
— Конечно. Я всегда была невестой, а ты женихом, потому что была выше всех во дворе, — улыбнулась Ярина, но улыбка получилась тревожной.
— А ещё я говорила, что когда вырасту, меня полюбят так, что ради моей улыбки будут готовы свернуть горы.
— Говорила, — Ярина села напротив. — И я тогда тебе верила.
Марьяна провела пальцем по краю пустой чашки, оставленной предыдущими посетителями, и тихо произнесла:
— Вот именно. Я мечтала о любви. А не о том, кто просто оказался рядом и кому все вокруг давно отдали мою жизнь…
Ярина перестала улыбаться. Они знали друг друга с детского сада, с тех времён, когда делили одну скамейку в раздевалке, яблоки на прогулке и самые важные секреты. Поэтому Ярина умела слышать не только слова Марьяны, но и то, что оставалось между ними.
— Ты ведь любишь Богдана? — спросила она осторожно. — Вы столько лет вместе. Я думала…
— Я тоже думала, — перебила Марьяна. — Долго думала. Уговаривала себя. Мы выросли почти в одном доме. Его родители взяли меня к себе, когда не стало мамы и папы. Богдан всегда был рядом: в школе заступался, с уроками помогал, встречал вечером. Мне казалось, если человек рядом с детства, если все вокруг считают, что мы созданы друг для друга, если я обязана его семье всем, значит, это и есть любовь.
На последних словах голос дрогнул. Ярина опустила взгляд на её руки. Марьяна крошила салфетку на мелкие белые клочки, не замечая этого. У неё всегда были аккуратные движения медсестры — точные, спокойные, бережные. Сейчас пальцы выдавали её лучше любых признаний.
— Обязана? — переспросила Ярина. — Марьяна, благодарность — это не любовь. И не приговор.
— Головой я это понимаю, — она кивнула. — А внутри всё иначе. Там будто камень лежит. Степан Миронович и Вера Семёновна дали мне крышу, еду, одежду, образование. Они повторяли: «ты нам как родная», «мы для тебя ничего не жалеем», «мы тебя подняли». И за каждым таким словом я чувствовала невидимый счёт. Не вслух, нет. Но он всегда был. Будто однажды мне должны будут сказать: теперь расплачивайся…
