Мария подняла глаза. Серые, усталые. В них было что-то, от чего он раздражался сильнее, чем от прямого неповиновения. Не страх. Не любовь. Жалость.
— Слишком дорого для меня.
Он тогда холодно усмехнулся:
— Ты моя жена. Для тебя ничего не слишком.
Она промолчала.
И вот теперь он стоял перед ее сейфом, ощущая, как в груди, под идеально выглаженной рубашкой, расползается глухое, липкое подозрение.
Код он знал. Не должен был знать, но знал. В доме не существовало замков, к которым у него не было доступа. На экране мягко мигнули цифры. Щелчок прозвучал тихо, но Саиду показалось, что он расколол комнату.
Дверца открылась.
Он ожидал увидеть пустые футляры. Или пачки денег. Или письма любовника. Может быть, паспорт, билеты, чужой телефон. Что угодно, только не то, что лежало внутри.
На верхней полке аккуратно стояли все подаренные им коробочки. Нераспечатанные или открытые один раз. Бриллиантовые серьги, тяжелый браслет, кольцо с крупным камнем — все на месте. Ни одной пропажи.
А ниже, под бархатной тканью, лежали совсем другие вещи.
Дешевый детский носок с заштопанной пяткой. Старая фотография, потертая по углам: мальчик лет пяти с серьезными глазами сидел на табуретке и держал в руках пластмассовую машинку. Пачка квитанций из больничной кассы. Несколько листов с печатями. Маленькая коробка из-под лекарства. И плотный конверт, перевязанный синей резинкой.
Саид застыл.
Он вынул фотографию. Мальчик был светловолосый, тоненький, с упрямо сжатым ртом. Глаза — Марины. Такие же серые, настороженные, будто ребенок уже знал, что взрослым доверять опасно.
На обороте было написано по-русски: «Артем. Пять лет. Не забыть купить зимние ботинки».
Саид медленно перевел взгляд на квитанции. Он не все понимал без переводчика, но слова повторялись. Клиника. Операция. Реабилитация. Задолженность. Срочно.
В конверте оказались деньги. Не много по его меркам — жалкая сумма, которую он мог оставить официанту за хороший вечер. Купюры были разными, помятыми, словно их собирали по одной: снятые со счета, сэкономленные на такси, спрятанные от домашних расходов.
Среди бумаг лежало письмо. Сложенное вчетверо, влажное по сгибу, будто его держали мокрыми руками.
Он развернул.
«Мама, я уже не плачу, когда мне делают укол. Тетя Оля сказала, что ты скоро приедешь. Я стараюсь кушать. Только ночью страшно. Ты говорила, что если считать до ста, страх уходит, но он не уходит. Приезжай. Я никому не скажу».
Саид прочитал письмо трижды. Слова расплывались. В комнате стало так тихо, что он услышал собственное дыхание — неровное, чужое.
Молодая жена-украинка, как называли ее в его окружении с ленивой снисходительностью, прятала не любовника. Не драгоценности. Не деньги для побега.
Она прятала ребенка.
И он, человек, привыкший решать сделки одним взглядом, впервые за много лет действительно потерял дар речи.
Мария вернулась через час…
