Назар уехал в воскресенье вечером. Оксана проводила его до машины, обняла у подъезда.
— Звони.
— Ты тоже. Ты звонишь реже.
— Неправда.
— Правда. Я считал.
Она засмеялась.
— Буду исправляться.
Машина уехала. Оксана ещё минуту стояла на улице, смотрела туда, где исчезли задние огни, потом поднялась домой. В квартире стало тихо. Она убрала чашки, поставила стулья на место, включила лампу в углу — тёплый мягкий свет, при котором хорошо читать и думать. Взяла книгу, села в кресло и вдруг почувствовала то, что трудно назвать, но невозможно спутать: она на своём месте.
Это чувство не было громким. Оно не поднималось волной, не требовало немедленно кому-то позвонить и рассказать. Оно просто легло внутрь ровно и надёжно, как вещь, наконец поставленная туда, где ей давно полагалось быть. Оксана оглядела комнату: книги, чашки, тонкая тень от лампы на стене, пальто сына, забытое на спинке стула и уже поднятое ею в прихожую. В этих мелочах было больше правды, чем во всех прежних красивых обещаниях Андрея.
Не в смысле финала. Финала не бывает, пока жизнь продолжается. Просто путь, с его тяжёлыми поворотами, унижением, судом, работой ночами, переездом, ошибками и новыми решениями, привёл её именно сюда. В эту комнату. В этот город. В этот вечер. И здесь было хорошо.
За следующие две недели произошло много важного, но почти всё это важное имело рабочий, деловой ритм. Консорциум перестроили. Доля Савчука ушла двум новым участникам, распределение пересчитали, документы переписали, согласования прошли по новой. Шевчук и юристы команды несколько ночей работали почти без сна. Оксана контролировала каждый шаг, каждую формулировку, каждый пункт о рисках.
Дорошенко держал слово. Его адвокат взаимодействовал с проверяющими органами открыто, передавал документы по Бойко и «Гранит Плюс», пояснял старые инвестиции. Следователь отделял то, что можно доказать, от того, что оставалось только предположением. По предварительной оценке, позиция Дорошенко выглядела сильной: пассивное участие без осведомлённости о дальнейшей схеме. Это не было абсолютной гарантией, но давало основание продолжать работу.
Савчук нанял дорогих адвокатов, и процесс пошёл своим чередом — медленно, методично, без внешнего шума. Андрей вернулся в прежний большой город. Павел Ильич официально сообщил ему, что вопрос членства и участия в проекте не может рассматриваться до завершения внутренней проверки по «Будресурс-77». Формулировка была вежливой, но окончательной.
Олеся дважды встретилась со Шевчуком. После второй встречи он позвонил Оксане.
— Она говорит правду. Положение непростое, но управляемое. Я помогу.
— Хорошо, — сказала Оксана и после короткой паузы добавила: — Счёт за её консультации выставьте мне.
Шевчук помолчал.
— Это необязательно.
— Я знаю. Я прошу.
Он принял без лишних слов.
В один из поздних вечеров Оксана возвращалась с переговоров пешком. Город светился приглушённо, акварельно: фонари отражались в канале, окна домов горели разными оттенками жёлтого, ветер тянул запах холодной воды. У маленького сквера она остановилась. Там, среди почти пустой клумбы, стояли поздние хризантемы — жёлтые, упрямые, живые вопреки холоду.
Она смотрела на них и думала об упрямстве. Не о том, которое превращается в слепую жёсткость, когда человек держится за своё только потому, что не умеет признать ошибку. О другом — о стойкости. О способности стоять там, где выбрал, не потому что нет пути назад, а потому что это твоё место. Хризантемы не отменяли холода. Они просто были в нём.
Дома Оксана позвонила Назару первой.
— О, — удивился он, — ты сама?
— Обещала исправляться.
— Как день?
— Консорциум подписан. Документы готовы. А ещё я видела в сквере хризантемы.
— При чём здесь хризантемы?
— Ни при чём. Просто красивые.
Он засмеялся, и от этого смеха квартира стала теплее…
