С первыми серыми лучами он снова очнулся. Оксана сидела рядом на стуле и дремала, все еще держа его за руку. Павло долго смотрел на нее, боясь моргнуть. Потом губы с трудом разомкнулись.
— Здравствуй, Ксаночка.
Она открыла глаза сразу. Улыбнулась — тихо, печально, но без ненависти. От этой улыбки у Павла защипало в глазах.
— Молчи, — сказала она мягко. — Тебе нельзя тратить силы.
— Нет. Дай сказать. Я столько лет… Я виноват. Перед тобой, перед сыном. Перед всей нашей жизнью. Я поверил грязи. Я выгнал тебя. Я…
Голос сорвался. Оксана накрыла его руку второй ладонью.
— Я знаю.
Он слабо покачал головой.
— Откуда?
Она отвела взгляд к двери, и в эту минуту туда заглянул Богдан. На лице его была такая растерянная радость, что Павло не сразу понял, почему Оксана смотрит именно на него.
— Он мне все передал, — сказала она. — Каждое слово. Так, как ты просил.
Богдан шагнул в палату, остановился у порога, будто боялся разрушить хрупкую тишину.
— Здравствуйте, Данилыч, — начал он привычно и вдруг осекся. Потом выдохнул: — Здравствуйте, отец.
Павло смотрел на него и не мог дышать. Открытый взгляд, широкие плечи, тихая надежность, которая с первого дня потянула его к парню. Все сложилось сразу и так невероятно, что разум отказывался верить. Его сын. Тот слабенький младенец, которого он выгнал вместе с матерью. Парень, которого успел полюбить, не зная крови. Тот, кого прикрыл собой в лесу без раздумий.
Слезы потекли сами. Павло не стыдился их. Он смотрел то на Оксану, то на Богдана и только шептал:
— Господи… сынок…
Оксана плакала тоже, но тихо. Богдан подошел ближе, осторожно взял отцовскую руку, и в этой простой тяжести живой ладони было больше прощения, чем Павло смел когда-либо просить.
Через месяц он уже шел по деревне под руку с Оксаной. Рана еще тянула, шаг давался неуверенно, но спина у Павла была прямая. Богдан держался чуть впереди, будто невзначай прикрывая родителей от любопытных взглядов. У крылец снова стояли женщины и провожали глазами тех, чью судьбу когда-то обсуждали без жалости.
Только теперь Павлу Данилычу было все равно. Пусть говорят, вспоминают, додумывают, если иначе не могут. Рядом с ним была Оксана — живая, теплая, настоящая. Рядом был сын, найденный так поздно и так чудесно, что от одной мысли кружилась голова. Чужая молва больше не имела над ним власти.
Новой свадьбы они не устраивали. Оказалось, за все эти годы развод так и не был оформлен: жизнь разметала их, но бумага по-своему сохранила то, что люди едва не уничтожили. Павло, услышав это, долго молчал, потом впервые за много лет улыбнулся без боли. Что ж, значит, хоть здесь судьба оставила им тихую лазейку обратно.
И, может, поводов для сплетен от этого стало даже меньше. Хотя Павло знал: если деревенскому языку захочется работы, он найдет ее всегда. Просто теперь ему было не до чужих языков. Он держал Оксанину руку, слышал шаги сына и понимал, что вернулся не в деревню и не в старый дом. Он вернулся в собственную жизнь.
