Ирина не была равнодушной матерью. Она была измотанной. Ее фраза «будь сильной, справляйся сама», которую Настя слышала с детства, не была холодным воспитательным лозунгом. Это была формула выживания самой Ирины. То, что она повторяла себе каждое утро, когда вставала на работу, даже если внутри не оставалось ничего.
Она не понимала, что передает дочери не силу, а одиночество.
Через два дня Валентина Семеновна снова подошла к Сергею. Она выглядела осунувшейся, но в глазах было то упрямство, которое появляется у человека, готового выглядеть смешным, лишь бы не промолчать.
— Вчера было еще громче, Сережа. Она кричала: «Хватит, пожалуйста». Я стояла у забора и слышала каждое слово.
— Валентина Семеновна…
— Знаю, что ты скажешь. Что мне чудится. Что я старая, больная и лучше бы мне снова лечиться. Но представь на минуту, что я не ошибаюсь.
Она понизила голос.
— Ты потом себе не простишь, если даже не проверишь. А если я действительно глупая старуха — посмеетесь с Ириной за ужином. Мне не привыкать. Пусть смеются. Но я молчать больше не могу.
Сергей стоял у калитки и впервые не нашел, чем отмахнуться.
Потому что перед ним была не странная соседка, не любительница чужих историй и не человек с дурной репутацией.
Перед ним стояла испуганная женщина.
В тот вечер Настя прошла через гостиную с учебниками, прижатыми к груди. И Сергей вдруг заметил то, что раньше ускользало. Она не просто похудела или устала. Она будто старалась занимать меньше места. Плечи внутрь, шаги тише, взгляд вниз. Так идут люди, которые заранее просят прощения за свое присутствие.
Утром он разыграл обычный день.
Чай. Термос. Рабочая куртка. Ключи. Короткое прощание.
Ирина уехала раньше, на утреннюю смену. Настя стояла в коридоре с рюкзаком.
— Пап, чайник выключил?
— Выключил. Слышишь щелчок?
