— Это не чайник, это у тебя суставы.
— Привыкай. Старость приходит внезапно. Учись нормально.
Настя фыркнула. Почти по-настоящему.
И вышла.
Сергей подождал, сел в машину, сделал круг по улицам, оставил ее за пару поворотов и вернулся к дому с другой стороны. Через задний вход он пробрался внутрь, как вор, хотя это был его собственный дом.
На лестнице он шел босиком по краю ступеней — там доски не скрипели. В доме было пусто. На кухне капал кран. Где-то в стене тихо гудела труба.
Сергей постоял посреди спальни, чувствуя себя полным идиотом, а потом опустился на пол и полез под кровать.
Пол оказался холодным, пыльным. Каждый вдох казался громким, будто он дышал в микрофон. Под стеной лежал серый носок, исчезнувший еще осенью. Из-за него Сергей три раза обвинял стиральную машину и один раз Ирину, после чего она неделю подкладывала ему на подушку по одному носку с запиской: «Этот тоже не я».
Рядом валялась засохшая карамелька и несколько мелких монет.
Если Ирина сейчас войдет, подумал он, объяснение «я искал носок» прозвучит убедительнее правды.
Через четверть часа у него затекла нога. Сергей вдруг ясно понял: если понадобится срочно вылезти, он застрянет. Мужик, который на работе ворочает детали тяжелее себя, не может выбратьраться из-под собственной кровати.
Смех подступил к горлу. Он зажал рот ладонью, живот свело от усилия.
И тут смех оборвался.
Внизу хлопнула дверь.
Легкие шаги прошли по коридору, поднялись по лестнице и остановились у спальни.
Сергей перестал дышать.
Дверь открылась. Кто-то вошел. Пауза. Потом матрас над ним прогнулся, пружины скрипнули совсем рядом с лицом.
И начался плач.
Не громкий сразу. Сначала сдавленный, будто человек очень долго держал его в себе и теперь не мог больше удерживать. Такой плач не похож на каприз. В нем нет требования, нет демонстрации. Только боль, которой тесно внутри.
Сергей видел лишь ноги: школьные туфли, темные колготки, край юбки…
