В 2017 году привычная линия моей жизни оборвалась. Наша группа сопровождала одну операцию в труднодоступном районе. Подробностей не будет — не потому, что я хочу придать им важности, а потому, что лишние подробности иногда стоят людям слишком дорого. Именно там я увидел то, чего видеть не должен был. Вернее, сначала заметил мелочь: груз, который не совпадал с накладными; разговор, оборванный при моем появлении; фамилию в списке, которой там быть не могло. Потом отдельные детали сложились в схему. Несколько офицеров прикрывали поставки, уходившие мимо официальных каналов.
Среди этих людей был Вадим Руденко. Восемь лет мы служили рядом. В обычной жизни я назвал бы его другом, но в нашей профессии слово «друг» всегда имело еще один слой — осторожный, тяжелый, с возможностью однажды стать опасным. Руденко понял, что я увидел лишнее, быстрее, чем я успел решить, как действовать. За три месяца мне собрали дело: ровное, чистое, с доказательствами, выглядевшими убедительнее правды, потому что их готовили люди, отлично знавшие, какие винтики в системе нужно повернуть.
Запрещенные вещества якобы нашли в съемной квартире, где я остановился во время короткого отпуска в большом городе. Я знал, что там ничего не было. Следователь тоже знал. Но у него имелись семья, долг за квартиру, планы на карьеру и привычка слышать не совесть, а приказ. Суд прошел за закрытыми дверями. Семь лет. Исправительное учреждение №4, лесной поселок в стороне от крупных дорог. Больше сотни километров по трассе, потом длинная грунтовка, которую местные называли не дорогой, а направлением. Вокруг — сосны, двойной периметр, колючая проволока, сигнализация и лес до горизонта.
Меня привезли туда в марте 2018 года, в пятницу. Снег еще лежал пластами у заборов, по ночам мороз прижимал воздух к земле так, что дыхание становилось жестким. В документах я был Павлом Гнатюком, бывшим водителем, осужденным за хранение. Ни слова о настоящей службе, ни одного следа закрытых командировок. Часть бумаг исчезла, часть переписали. Официально я несколько лет служил в обычной части на дальнем гарнизоне, после чего связь с армией у меня закончилась. На последней встрече перед этапом следователь сказал, что это сделано ради моей безопасности. Я промолчал. Мы оба понимали: безопасность была не моя. Так спокойнее спали те, кто отправил меня сюда…
