Во вторник Лидия Мироновна приехала в медчасть около десяти утра. Горецкий сказал об этом буднично, когда я пришел на повторный прием с тем же запястьем. Передо мной сидели трое, потом один долго жаловался на желудок, еще один просил мазь. Я ждал спокойно, хотя внутри время шло слишком громко.
Лидия Мироновна оказалась именно такой, какой я представлял ее по словам куратора: немолодая, с усталыми внимательными глазами, в которых за годы работы в закрытой системе выгорело удивление, но не исчезла способность видеть человека. Она посмотрела в карту, потом на меня.
Я сел напротив. Она надела манжету тонометра, стала мерить давление. В этот момент я тихо произнес условную фразу:
— Сосна без корней не стоит.
На ее лице не изменилось ничего. Стрелка прибора дрогнула, она продолжила смотреть на шкалу.
— Давление нормальное, — сказала она обычным голосом. — Таблетку принимайте вечером.
Она сделала запись, протянула мне лист назначений. Под ним лежал маленький сложенный клочок бумаги. Я взял оба листка, убрал в карман и вышел.
В туалете жилого корпуса, в кабинке, где не было камеры, я развернул записку. Два коротких слова и срок: «Слышим. Двое суток».
Значит, сигнал дошел. Куратор получил сообщение, и через сорок восемь часов начнется движение снаружи. Какое именно — неизвестно. Но впервые за эти дни у меня появился горизонт, точная линия, до которой нужно дотянуть Кирилла живым, не сломанным и не подписавшим ничего под чужим давлением.
Сорок восемь часов — мало, если ждать помощи. И очень много, если удерживаешь равновесие на тонкой доске над ямой. Я пересчитал возможные ходы: Борода мог ускориться, Нотариус — раскрыть записку, Щука — сорваться раньше приказа, Кирилл — испугаться и согласиться на чужие условия сам. В каждой версии была точка, где я мог опоздать на минуту. Значит, нужно было не просто ждать внешнего движения, а сделать так, чтобы внутри никто не решился перейти черту раньше времени.
Первые сутки прошли в напряженном равновесии. Борода Кирилла не трогал. Щука смотрел на меня с раздражением человека, которому приказали ждать, но не объяснили почему. Нотариус вел себя так, будто между нами ничего не произошло, и это было красноречивее открытой враждебности. Кирилл работал, ел, молчал. И с каждым часом в нем появлялось опасное притупление — не спокойствие, а привыкание. Когда человек начинает принимать происходящее как данность, его легче убедить, что чужая воля и есть порядок вещей.
К концу вторых суток, во время короткой вечерней прогулки у жилого корпуса, рядом со мной встал Семен Бойко. Он смотрел туда же, куда и я, на темнеющий край двора.
— Верес после обеда говорил с Нотариусом.
Я не повернул головы.
— Долго?
— Минут пятнадцать. В коридоре между цехом и столовой.
Пятнадцать минут с Нотариусом — это много. Он редко давил напрямую. Он умел объяснять так, что человек сам приходил к нужному выводу и потом считал его собственным. Для испуганного свидетеля такое опаснее угроз.
Ночью, около двух, когда барак окончательно затих, я тихо спустился со шконки и подошел к месту Кирилла. Он не спал — это было слышно по дыханию. Лежал на нижнем ярусе и смотрел вверх, в доски чужой койки.
Я присел рядом.
— Завтра утром, до завтрака, мне нужно поговорить с тобой не здесь и не в цеху. Скажи, что живот прихватило, иди к фельдшеру.
Он повернул голову. В полумраке глаза казались темнее.
— Нотариус тебя уговаривал, — добавил я. — Не делай того, что он сказал.
Кирилл несколько секунд молчал. Потом едва заметно кивнул. Я вернулся на место и лег, не закрывая глаз до подъема.
Утро принесло не разговор, а удар по плану. В 6:45, после построения, колонну повели на завтрак. До входа в столовую оставалось несколько десятков шагов, когда из-за угла хозяйственного здания вышли Щука и Клещ. Они шли быстро, не оглядываясь, прямо к нам. Слишком быстро для случайной встречи.
Я увидел их, увидел Кирилла рядом, увидел у административного корпуса незнакомых сотрудников, которых не было в предыдущие дни. Возможно, Борода почувствовал чужое движение и решил действовать немедленно. Возможно, внешний канал передал ему приказ. Времени на разбор не было. До контакта оставалось секунд десять.
— Что бы ни случилось, не беги и не кричи, — сказал я Кириллу тихо. — Отойди за меня и стой.
К его чести, он не спросил, что происходит. Отступил на шаг, прижал мешок к груди. Лицо побледнело, но ноги остались на месте.
Щука подошел первым. Без слов попытался оттолкнуть меня плечом и схватить Кирилла за робу. Я не стал сопротивляться силе силой. Его движение было резким, прямым, ожидаемым. Я сместился на полшага, увел его руку в сторону и позволил его же инерции протащить его мимо цели. На короткое мгновение он оказался спиной ко мне, потеряв равновесие.
Клещ бросился следом. Он был крупнее, тяжелее, привык решать вопрос массой и страхом. Удар шел в голову. Я не блокировал его напрямую: слишком много веса, слишком мало смысла. Шаг под углом вывел меня с линии, а его инерция понесла дальше. Я направил движение в сторону стены столовой. Клещ не успел остановиться, врезался плечом и частью лица в кирпич, осел на землю, хватая воздух и держась за плечо.
Все заняло три-четыре секунды. Именно в этот момент со стороны административного корпуса раздался резкий сигнал внеплановой проверки. Щука, уже выпрямившийся и понявший, что что-то пошло не так, обернулся. Он увидел меня — не тихого новичка Гнатюка, а человека, который без лишнего движения остановил двух исполнителей Бороды. Потом увидел бегущих сотрудников. Среди них, в гражданской одежде, шел седоволосый человек, которого я узнал с расстояния пятидесяти метров.
Это был куратор…
