Наутро Борода сделал ожидаемый ход. Во время завтрака Щука подошел к Кириллу и молча переставил его поднос с выбранного места на другой край стола. Кирилл не стал спорить. Он поднялся и пересел туда, куда его направили. Это был самый простой тест на подчинение: отобрать не еду и не место, а право решать мелочь. Кто уступил в мелочи, того легче подвести к уступке в большом.
После завтрака к нему подошел сам Борода. Он сказал несколько слов, которых я не расслышал, но лицо Кирилла изменилось. В нем появилось то напряжение, которое возникает у человека, понимающего: рядом происходит что-то опасное, но границы опасности пока не видны.
Днем в цеху я оказался рядом с Жуком. Не случайно: попросил мастера пересадить меня к другому станку, сославшись на плохой свет. Савчуку было все равно, лишь бы норма выполнялась. Во время перерыва я сказал Назару, пока мастер разговаривал у входа:
— Борода сегодня или завтра даст команду говорить с Вересом жестче. Ты будешь рядом?
Жук смотрел на ткань перед собой.
— Может.
— Если после такого разговора парень не встанет, ты пойдешь вместе с ними. Только срок будет уже не три года.
Он медленно повернул голову.
— Что мне делать?
— Ничего героического. В нужный момент выйди и позови дежурного. Скажи, что услышал шум. Только шум. Остальное сделает само место.
Назар ничего не ответил. Но в лице появилось то, чего я ждал: не решимость, нет. Скорее понимание, что дверь, о существовании которой он не знал, приоткрылась.
Вечером Борода перехватил меня после ужина.
— Думал?
— Да.
— И?
— Могу подойти к Вересу, завязать разговор, сделать так, чтобы он слушал. Но на это нужно два-три дня. Если давить сейчас, он замкнется. Испуганный свидетель непредсказуем: может подписать что угодно, а через сутки рассказать адвокату все наоборот. Надо, чтобы он сам решил, будто молчание — его выбор.
Борода щурился, оценивая. Потом произнес:
— Умно говоришь. Три дня.
Я кивнул. Три дня — это было больше, чем я имел утром, и меньше, чем требовалось для безопасной игры.
На следующий день в цеху я подошел к Кириллу, когда у него в очередной раз запуталась нитка. Его поставили за машину, как и многих новичков. Работал он медленно, нервно, каждые несколько минут сбивался. Я молча отодвинул его руки, расправил ткань, правильно заправил нитку.
— Тянуть надо с натяжением. Иначе будет петлять, — сказал я обычным голосом.
Он наблюдал за моими руками.
Я наклонился чуть ближе, не переставая смотреть на машину.
— Я знаю, почему тебя поселили рядом с Бородой. И знаю, чего от тебя хотят.
Кирилл застыл.
— Через пять дней у тебя адвокат. Не меняй того, что собирался говорить. Ни одного слова не меняй.
— Ты кто? — прошептал он.
— Человек, у которого есть причина, чтобы ты дошел до этой встречи целым.
В конце ряда появился Савчук. Я вернулся к своему станку. Разговор занял меньше минуты. Иногда минута меняет направление всей истории.
На тринадцатый день Нотариус передал мне записку. Не через Жука, не через посредника — сам положил рядом с моей машиной маленький сложенный клочок бумаги и прошел мимо, будто уронил нитку. Я развернул его в перерыве, прикрыв ладонью от камеры. Там было всего пять слов: «Ты не водитель из дальнего региона».
Нотариус установил это каким-то своим способом. Возможно, через каналы снаружи, возможно, просто сложив мои движения, речь и привычки в одну картинку. Он не знал, кто я. Но понял, кем я не являюсь. Иногда это опаснее полного знания: человек с половиной правды начинает достраивать вторую половину сам.
Я перечитал записку еще раз, хотя в ней было нечего перечитывать. Пять слов оставляли слишком много пустого места для догадок. Если Нотариус уже сказал Бороде, ночь могла стать последней спокойной ночью для меня. Если промолчал, значит, держал находку как козырь. И то и другое было плохо. В таких ситуациях опасность исходит не только от врага, который знает правду, но и от человека, который знает часть правды и хочет выгодно продать остальное. Именно поэтому запасной канал перестал быть крайней мерой и стал необходимостью…
