Он ответил не сразу. На фоне слышалась музыка, смех.
— И правильно предлагает.
Я села на стул.
— Значит, знаешь.
— Ань, ты перегнула. Надо все вернуть как было.
— Как было — это когда я плачу, мама молчит, папа болеет, а ты приезжаешь за борщом?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Лера больше не приходит в дом без нашего согласия. И ты не привозишь сюда ее вещи.
— Ты не можешь мне запретить.
— Могу. Как собственник доли. И родители могут. Как собственники остальных.
Он молчал. Потом сказал тихо, зло:
— Ты еще увидишь, что бывает, когда человека загоняют в угол.
После этого звонка я впервые испугалась по-настоящему.
Не за себя. За родителей.
Я купила маленькую камеру для прихожей. Не скрытую — обычную, для безопасности, с датчиком движения. Поставила на шкаф, направила на входную дверь и коридор. Сказала родителям честно.
Отец кивнул.
— Давно надо было.
Мама замялась.
— А если Артем узнает?
— Пусть узнает.
Он узнал через три дня. Пришел вечером, увидел камеру и взорвался.
— Ты нас снимаешь? Собственную семью?
— Прихожую, — сказала я.
— Ты больная!
Отец вышел из комнаты, опираясь на палку.
— Не ори.
— Пап, она превратила дом в тюрьму!
— Нет. В тюрьму его превращает тот, кто приходит с угрозами.
Артем резко повернулся к отцу.
— И ты туда же.
— Я всегда был там, где правда, — сказал отец.
Лицо Артема исказилось. На секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то непростительное. И он сказал.
— Правда в том, что вы меня никогда не любили. Родили поздно, носились, пока маленький был, а потом Аня стала святой, а я лишним. Вот теперь получите. Я тоже умею защищаться.
Он ушел, хлопнув дверью так, что в серванте звякнули бокалы.
В ту ночь отцу стало плохо. Давление поднялось, лицо стало серым, губы сухими. Мама трясущимися руками искала тонометр, я вызывала скорую, говорила адрес и не узнавала свой голос. Пока мы ждали, отец лежал на диване и держал меня за запястье.
— Не отдавай, — прошептал он.
— Что, пап?
