— Дом. Мать. Себя.
Я сидела рядом и кивала, хотя слезы застилали глаза.
После больницы он вернулся через четыре дня — осунувшийся, молчаливый. Врач сказал: стресс исключить, режим соблюдать, лекарства строго по назначению. Я взяла отпуск. Мама ходила по дому на цыпочках. В серванте бокалы больше не звенели, потому что я перестала открывать дверцы: боялась любого резкого звука.
Артем не звонил неделю.
Потом пришло письмо.
Обычное, бумажное, в почтовом ящике. Мама достала его утром вместе с рекламными листовками. На конверте была фамилия отца. Внутри — претензия от имени Артема. Он требовал «досудебного урегулирования семейного имущественного спора», утверждал, что родители подписали договор дарения под моим психологическим давлением, что я препятствую его проживанию, настраиваю родителей против него и скрываю документы.
Мама читала письмо, сидя на краю дивана. Лист дрожал у нее в руках.
— Это не он писал, — сказала она.
— Он подписал.
— Лера, наверное…
— Мам, ему тридцать два. Он не ребенок.
Она закрыла лицо листом, будто хотела спрятаться в этой бумаге.
Мне тоже хотелось спрятаться. На работе я делала ошибки в отчетах. Начальница, строгая Ирина Сергеевна, вызвала меня к себе и спросила:
— Анна, что происходит?
Я хотела сказать: ничего. Но вместо этого заплакала. Некрасиво, тихо, сжатым горлом, пытаясь стереть слезы рукавом. Она налила мне воды, закрыла дверь кабинета и дала номер юриста, с которым работала сама.
Юристом оказался невысокий мужчина по имени Павел. Он внимательно выслушал, просмотрел документы, задал много неприятных, но нужных вопросов: были ли справки о дееспособности родителей, кто присутствовал у нотариуса, есть ли подтверждения оплаты ремонта и лечения, есть ли переписка с братом, свидетели, записи.
— Камера в прихожей есть? — спросил он.
— Есть.
— Сохраняет звук?
— Да.
— Не публикуйте ничего. Сохраните копии. И родителей к нотариусу больше без вас или доверенного человека не отпускать.
— Они имеют право сами, — сказала я.
— Конечно. Но ваша задача — чтобы на них не давили и чтобы потом это можно было доказать.
Дома я стала собирать все: чеки, банковские переводы, договор с бригадой на крышу, выписки из больницы, сообщения Артема. Чем больше я собирала, тем страшнее становилось. Потому что это была не просто папка. Это была история нашей семьи, разобранная на доказательства. Любовь в чеках. Боль в выписках. Предательство в скриншотах.
Однажды вечером, разбирая старые документы в серванте, я нашла фотографию. Мы с Артемом маленькие. Он сидит у меня на коленях, держит ту самую деревянную машинку, смеется беззубым ртом. Я смотрю на него с таким обожанием, что у меня перехватило дыхание.
Мама вошла в комнату и увидела фото в моих руках.
— Он был хорошим мальчиком, — сказала она.
— Был.
— И сейчас где-то есть тот мальчик.
Я не ответила. Потому что не знала, правда ли это.
Поворот случился в субботу.
Утром позвонила соседка Татьяна, которая жила через двор и знала нашу семью с тех пор, как я училась в школе.
— Аня, ты дома?
