После собрания люди потянулись к выходу, обсуждая услышанное уже громче. Лада оказалась почти рядом с делегацией. Черненко шёл возле Литвиненко, говорил быстро, с участливым выражением лица, которое появлялось у него только перед теми, кто стоял выше. Сухорук держался позади, стиснув челюсти так, что на скулах выступили желваки.
У двери в административное крыло Роман ненадолго обернулся. Его взгляд скользнул по коридору, остановился на Ладе, и он едва заметно подмигнул ей. Так быстро, что другой человек решил бы: показалось. Но ей не показалось. Он узнал её. Помнил ночь, квартиру, швы, её запрет двигаться. И молчал.
В ординаторской Лада попыталась налить себе воды, хотя пить не хотелось. Выходной давно перестал быть её собственностью. Она уже взяла сумку, собираясь уйти, когда дверь распахнулась, и в комнату почти влетел Назар Кривошей. Лицо заведующего было серым, галстук сбился набок, на лбу блестел пот.
— Хорошо, что не ушла, — выдохнул он. — В архив. Срочно.
Он сунул ей связку ключей.
— Зачем?
— Надо перебрать карты за три года. Все, кто проходил испытания. Разложишь: где всё чисто — отдельно, где осложнения, тяжёлые побочные реакции, инвалидность, смерти после лечения — отдельно. Быстро.
Лада смотрела на него, чувствуя, как сонливость окончательно уходит.
— Назар Петрович, я хирург, а не архивариус. Я не спала двое суток. Почему это нельзя сделать завтра комиссией?
— Потому что я сказал сейчас, — сорвался он. — Ты врач, карты читать умеешь. Значит, разберёшь.
— После того как Литвиненко запросил оригиналы?
Кривошей дёрнулся, и этот короткий жест сказал больше, чем любое признание.
— Меньше вопросов задавай. Дольше проработаешь.
— А что будет с теми картами, которые я отделю?
Он на секунду потерял осторожность. Страх в нём был сильнее злости, и оттого голос прозвучал почти визгливо:
— Да сожгут, наверное! Тебе какая разница? Твоя задача — выполнить.
Слова повисли между ними, грязные и окончательные. Лада больше не спорила. Она взяла ключи и пошла вниз.
Архив располагался в подвале. Там пахло пылью, старым картоном, сыростью и годами чужого молчания. Тусклая лампа под потолком мерцала, стеллажи уходили в полумрак. Лада открыла первую папку, вторую, третью. Сначала она действовала механически, но очень быстро усталость уступила место холодному вниманию…
