Лада посмотрела на печать, потом на девушку.
— Теперь — мне. И ждать неделю больше не будем…
Работы оказалось больше, чем она представляла. Кабинет не защищал от больницы — он собирал в себя все её проблемы сразу. Утро начиналось с жалоб отделений: где-то снова ломался стерилизатор, где-то не хватало катетеров, где-то молодой врач не выдерживал нагрузки, где-то родственники пациента требовали невозможного, потому что годами привыкали пробивать равнодушие криком.
Потом шли совещания, заявки, внутренние комиссии, разговоры с фондом, планы ремонта, объяснения поставщикам, споры о графиках, вопросы зарплат. Вечером Лада всё равно спускалась в хирургию. Ей нужно было слышать живой ритм больницы: шаги по коридору, короткие реплики сестёр, шорох тележек, осторожные просьбы пациентов. Без этого новая должность превращалась бы в бумажную клетку.
Первым делом она пересмотрела всё, что касалось клинических исследований. Полностью запретить их было нельзя: как врач она знала, что новые методы иногда дают шанс тем, кому уже почти нечего предложить. Но теперь каждый случай проходил через независимую комиссию. Пациентам объясняли риски простыми словами. Отказ больше не считался помехой для отчёта. Любое осложнение фиксировалось, обсуждалось и проверялось.
Постепенно менялись коридоры. Сначала покрасили стены там, где штукатурка годами осыпалась на подоконники. Потом заменили тусклые лампы, из-за которых ночные посты тонули в жёлтой полутьме. В отделения начали поступать новые мониторы, нормальные перевязочные наборы, исправные каталки. Диагностический аппарат, о котором раньше говорили как о недостижимой мечте, наконец заработал в обновлённом блоке.
Роман приезжал часто. Формально — как представитель фонда. Он встречался с директором, проверял отчёты, обсуждал ремонт, разговаривал с юристами и строителями. Неформально — заходил к Ладе.
Сначала она держала подчеркнуто деловой тон.
— По хирургическому корпусу задержка. Поставщик опять переносит сроки.
— Разберусь.
— Реанимации нужен второй аппарат. Срочно.
— Запишу.
— И не смотрите так, будто я опять не обедала.
— А вы обедали?
— Это не относится к проекту.
— Зато относится к устойчивости главного врача.
Она сердито закрывала папку, а он спокойно ставил на стол контейнер с едой. Лада ворчала, но вскоре перестала отказываться…
Лада заметила перемену не сразу. Просто однажды утром, подписывая заявку на оборудование, поймала себя на том, что смотрит на часы. Роман должен был приехать после обеда. И она ждала этого визита не потому, что нужно было обсудить счета. От этого открытия ей стало неловко, почти страшно. Она отложила ручку и ушла в отделение, надеясь раствориться в работе.
В тот день Роман задержался. Лада сказала себе, что ей всё равно, потом проверила телефон, потом разозлилась на себя. Когда он наконец вошёл в кабинет, мокрый от дождя и уставший, она встретила его холодным взглядом.
— Совещание было в три.
— Было. Теперь уже почти в пять.
— Можно было предупредить.
Он внимательно посмотрел на неё.
— Вы волновались?
— Я не люблю нарушения расписания.
— Конечно.
— Не надо этого тона.
— Какого?
— Будто вы всё поняли раньше меня.
Роман снял пальто, повесил на спинку стула и сел напротив.
— Я ничего не буду говорить, пока вы сами не захотите.
Эта фраза оказалась хуже любой шутки. Лада отвернулась к окну. Ей хотелось вернуть рабочую дистанцию, но она устала защищаться даже перед собой.
— Я не умею в это, — сказала она тихо.
— Во что?
— В ожидание. В то, что человек приходит не потому, что ему нужна операция, подпись или срочная помощь, а просто потому, что хочет меня видеть.
Он долго молчал, давая её словам место.
— Я тоже не уверен, что умею, — ответил он. — Но, кажется, хочу научиться…
