— Вы правда ничего не видели той ночью?
— Я же говорила участковому. Дремала я. Давление. Ночь.
— Кто-то вошел с ключом?
— Не знаю.
Мария заметила, как у женщины задрожала ручка пакета.
— Вас кто-то просил молчать?
Нина Ивановна резко подняла глаза.
— Не надо, Машенька. Не лезь. У тебя и так беда.
— Кто?
— Я ничего не сказала.
— Нина Ивановна…
— У меня внук, — прошептала та вдруг, и лицо ее стало серым. — У меня внук с долгами. Ты не понимаешь. Они сказали, если я буду умничать, ему хуже будет. Я старая, я испугалась.
Мария ощутила, как в груди вспыхнула надежда и тут же смешалась с ужасом.
— Кто они?
Консьержка оглянулась на пустой подъезд.
— Мужчина приходил. Худой. С губой такой… будто порезанная. Сказал, ему надо пройти к тебе, документы передать. Я не пустила. Потом он вернулся с той женщиной.
— С Ольгой?
— Не знаю, как ее зовут. Высокая, светлая, в пальто. Она сказала, что она родственница, что у тебя истерика, что надо забрать какие-то вещи. Они поднялись. Я подумала… Я не знала про змею, клянусь. Он нес сумку спортивную. Я спросила, что там. Она сказала — инструменты.
Мария схватилась за перила.
— Почему вы не сказали полиции?
Нина Ивановна заплакала тихо, беззвучно.
— Мне на следующий день позвонили. Сказали, что знают, где внук учится. Я дура старая. Я виновата.
Мария достала телефон.
— Вы скажете это участковому?
— Нет! — Нина Ивановна вцепилась в ее рукав. — Пожалуйста. Я не могу.
— Тогда они продолжат.
— Мне страшно.
Мария смотрела на ее сморщенное, перепуганное лицо и чувствовала, как внутри борются злость и жалость. Ей хотелось крикнуть: “А мне не страшно?” Но вместо этого она сказала:
— Мне тоже.
Вечером она записала весь разговор по памяти: время, слова, детали. Потом позвонила Артему. Он выслушал и сказал, что без официальных показаний будет трудно, но информация важная. Попросил никому не говорить.
Никому.
Но кто-то узнал.
Через два дня Мария обнаружила на двери квартиры листок, приклеенный скотчем. На нем было напечатано крупными буквами: “ВОРОВКА И СУМАСШЕДШАЯ. НЕ ДАВАЙТЕ ЕЙ ДЕНЕГ.”
Она стояла перед своей дверью с пакетом картошки в руке. Люди проходили мимо. Соседка с четвертого этажа сделала вид, что ищет ключи. Подросток у лифта хихикнул и тут же уткнулся в телефон.
Мария хотела сорвать листок быстро, пока никто не увидел, но пальцы вдруг не слушались. Пакет выскользнул, картофелины покатились по площадке, одна ударилась о плинтус и раскололась.
Дверь соседней квартиры открылась. Вышла Анна Павловна. Молча посмотрела на листок. Потом без суеты сняла его, сложила пополам, еще раз пополам и сунула в карман халата.
— Это доказательство, — сказала она. — Не рви.
Мария опустилась на корточки, собирая картошку. В глазах мутнело.
— Я больше не могу.
Анна Павловна присела рядом, хотя ей тяжело было сгибаться.
— Можешь. Просто не одна.
— Я одна.
— Неправда. У тебя кот есть. И я есть. И Виктор есть. И участковый вроде не дурак. А еще у тебя голова на плечах. Просто тебя сейчас загнали так, чтобы ты забыла, что она есть.
Мария засмеялась сквозь слезы, коротко и хрипло.
— Голова есть, а сил нет.
— Силы появляются, когда уже поздно падать, — сказала Анна Павловна. — Пойдем чай пить.
На кухне у соседки было тепло, пахло луком и сушеными травами. Мария сидела за клеенчатым столом и смотрела, как Анна Павловна режет лимон толстыми неровными кружками. За окном темнело. Внизу дворники сгребали мокрые листья.
— Знаешь, что меня смущает? — сказала вдруг Анна Павловна. — Дверь.
— Какая?
— Твоя. В ту ночь вы говорили, что верхний замок был открыт. А нижний закрыт. Но если кто-то вошел со старым ключом, почему не запер потом оба? Чтобы ты ничего не заметила до утра.
Мария нахмурилась…
