Коллеги делали вид, что ничего не знают, но разговоры стихали, когда Мария заходила в кабинет. На ее столе лежала стопка документов, а рядом — распечатки, которые принесла Ольга. Сергей Николаевич снял очки, потер переносицу.
— Маш, я тебе верю. Но там есть странное.
Он показал ей копию счета на дорогую фурнитуру для кухни. Внизу стояла подпись Марии, похожая, но не ее. Печать мастерской была настоящая. Дата — три года назад, когда они с Дмитрием делали ремонт.
Мария почувствовала тошноту.
— Я этого не подписывала.
— Печать была у тебя?
— У меня и у вас. Еще у менеджера.
— Тогда надо поднимать архив. И, возможно, писать заявление уже по подделке.
Она сидела напротив него и пыталась собраться. Но перед глазами всплывала Ольга у подъезда: “Ты забрала квартиру”. А теперь — “ты присваиваешь деньги”. Это была не просто месть. Это было обрушение ее жизни с разных сторон: дом, работа, репутация.
Вечером Мария позвонила Дмитрию.
Он взял не сразу.
— Да.
— Твоя сестра приходила ко мне на работу.
Пауза.
— Что сделала?
— Обвинила меня в воровстве. Принесла поддельные бумаги. Дима, если ты участвуешь в этом, скажи сейчас.
— Я не участвую.
— Тогда останови ее.
Он тяжело выдохнул.
— Я пытался. Она считает, что защищает меня.
— От кого? От меня? От женщины, которую ты сам бросил после десяти лет?
— Мы оба знаем, что все закончилось раньше, чем я ушел.
Мария зажмурилась. Эта правда была другой, не юридической. Они действительно давно жили рядом, но не вместе: он все чаще задерживался, она все чаще молчала; он раздражался на ее заботу о больной матери, она раздражалась на его вечное “потом”; любовь растаяла не за один день, а как снег под грязным дождем.
Но это не давало никому права подбрасывать змей.
— Дима, — сказала она тихо. — Я могу потерять работу.
— Я поговорю с Олей.
— Ты уже говорил?
Он молчал.
— Понятно.
— Маша, я… У меня тоже не все просто. Оля дала мне деньги на съем. Юриста она нашла. Она говорит, если я отступлю, я останусь ни с чем.
— А если она меня уничтожит, тебе будет легче?
Дмитрий не ответил.
Мария отключила звонок.
Следующая неделя превратилась в мутный, липкий кошмар. Участковый сообщил, что запись с камеры подъезда за ночь происшествия частично стерта: именно промежуток с двух до трех ночи отсутствовал. Управляющая компания пожимала плечами — “технический сбой”. Камера в лифте не работала уже месяц. Консьержка Нина Ивановна уверяла, что ничего странного не видела, но при этом путалась во времени и избегала взгляда.
На работе нашли еще два сомнительных документа. Подписи были похожи на Мариины, печати настоящие. Сергей Николаевич отстранил ее от работы с платежами до проверки.
— Это временно, — сказал он, но смотрел неуверенно.
Мария шла домой по серому двору, где в лужах плавали желтые листья, и чувствовала, что земля уходит из-под ног. Ей хотелось позвонить матери, но матери уже три года не было. Хотелось прийти к подруге, но подруга жила далеко и сама растила двоих детей. Хотелось исчезнуть из дома, где каждый сосед теперь знал подробности ее беды.
В подъезде она столкнулась с Ниной Ивановной. Консьержка несла пакет с хлебом и молоком. Увидев Марию, она попыталась быстро пройти мимо.
— Нина Ивановна, — позвала Мария.
Та остановилась.
— Да, Машенька?
