Мы говорили долго.
Не так, как говорят в семьях после обычной ссоры, когда можно повысить голос, разойтись по комнатам, потом остыть и сделать вид, что всё сгладилось. Здесь ничего не сглаживалось. Каждое слово поднимало новый пласт лжи.
Роман признал, что знал о беременности Дарины. Знал о родах. Помогал деньгами, но избегал решений. Он говорил, что любил меня, что не хотел разрушать семью, что Лада была маленькой, что всё произошло в неподходящий момент. Потом говорил, что Дарина нуждалась в поддержке, что Ярина тоже его ребёнок, что он не мог отвернуться.
Слушать это было почти невозможно. Он пытался выглядеть человеком, разорванным между чувствами, но я видела только трусость. Он не выбирал, потому что не хотел терять ни одну удобную часть своей жизни.
Дарина то плакала, то обвиняла его. Говорила, что он кормил её обещаниями, что она одна переживала беременность, одна возвращалась с ребёнком, одна боялась признаться. Но всякий раз, когда она пыталась сделать себя единственной жертвой, мой взгляд возвращал её к маме.
— Ты могла прийти и сказать правду, — повторила я. — Могла попросить помощи честно. Могла ненавидеть меня, завидовать, бояться, но сказать правду.
— Я боялась, что ты никогда не простишь.
— И решила сделать так, чтобы простить стало почти невозможно?
Она молчала.
Мама почти не вмешивалась. Она сидела с Яриной на руках и смотрела то на одну дочь, то на другую. В её лице было больше усталости, чем упрёка, и от этого становилось ещё больнее.
К середине дня стало ясно только одно: дети не виноваты. Лада и Ярина спали по очереди, плакали по очереди, тянули руки к тем, кто брал их на руки. Они не знали о предательстве, о взрослых обещаниях, о лжи, которая была построена вокруг них. Для них существовали тепло, молоко, сон, голоса, руки.
Я стояла возле окна и смотрела на сад. Дождь прошёл, на листьях блестели капли. За моей спиной Дарина тихо шептала маме извинения, Роман молчал у стены, а в соседней комнате посапывали две девочки.
— Решение будет не про вас, — сказала я наконец.
Роман поднял голову.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что слышишь. Я не знаю, что будет с нашим браком. Вернее, знаю, просто пока не хочу произносить. Я не знаю, когда смогу смотреть на Дарину без злости. Я не знаю, как мама будет жить после того, что вы с ней сделали. Но Ярина не должна расплачиваться за это.
Дарина закрыла лицо ладонями.
— Я заберу её.
— Ты сейчас едва держишься сама. И месяц назад уже доказала, что в отчаянии способна на страшные вещи.
Она хотела возразить, но не смогла.
Мама тихо сказала:
— Девочки сёстры. Что бы ни сделали взрослые, они сёстры.
Я посмотрела на Ладу, которая спала, раскинув руки. Потом на Ярину в маминых объятиях. Внутри ещё жила ярость, но рядом с ней появилась другая мысль. Невыносимая, странная, почти невозможная: этот ребёнок тоже часть нашей разрушенной истории. И выкинуть её за пределы боли нельзя.
— Сначала — врачи для мамы, — сказала я. — Полное обследование. Потом юрист. Потом документы на детей и алименты. Всё официально. Никаких тайных договорённостей, никаких «потом решим».
Роман кивнул слишком быстро.
— Я всё сделаю.
— Ты будешь делать не потому, что я прошу. А потому, что обязан.
Он побледнел, но промолчал.
Дарина тихо спросила:
— А мне что делать?
Я посмотрела на неё долго. Передо мной сидела не только предательница. Передо мной сидела моя сестра, сломанная собственной ложью. Но жалость не отменяла последствий.
— Учиться быть матерью, — сказала я. — Если ещё не поздно.
За окном снова пошёл мелкий дождь. Он стучал по крыше ровно, почти успокаивающе. В тот день мы ничего не исправили. Мы только признали разрушение. Иногда это единственное, с чего вообще можно начать…
